Страница 44 из 95
Дело было сделано, и сделано хорошо, и он это знал. Он не упустил юг — оговорка о «доведении начатого» отдавала ему Кировоград и, может быть, Буг. Он не подарил Беку расшивку острова — две недели вместо месяца коротки для этого. Он взял чистый политический выигрыш — выдачу палачей и покаяние режима, которые не отыграть назад. И он взял пленных — живых людей, которые через две недели поедут домой. По всем статьям это была победа, тонкая, многослойная, и он провёл её, не выдав никому настоящей причины.
И всё-таки он сидел и не чувствовал той сухой радости от хорошо сделанного хода, которую обычно чувствовал.
Потому что под всеми этими расчётами лежало то, что он не сказал Молотову и не скажет никому: он не для победы в переговорах их вёл. Он вёл их, чтобы не дать войне кончиться. Перемирие, которое он сейчас обкорнал до двух недель, частичное, с оговорками, — он обкорнал его не только ради юга. Он обкорнал его, чтобы оно осталось перемирием, а не стало первым шагом к миру. Чтобы война, остановившись на две недели в центре, не остановилась насовсем. Чтобы она дотянула до его срока. Молотов думает, что хозяин кроит паузу под наступление. А хозяин кроит паузу так, чтобы из неё не выросло мира, — потому что мир сейчас, любой, на любых условиях, отнял бы у него то, ради чего он терпит всё это: время до дня, когда верст и границ не станет.
Он встал, подошёл к карте. Юг. Кировоград, к которому шёл Дроздов и тысячи таких, как Дроздов, не знающих ни про какое перемирие, ни про какой Стокгольм, ни про какую ноту. Для них в эти две недели война будет идти как шла — потому что их участок выведен из-под перемирия оговоркой, которую Волков вписал своей волей. Те, кто погибнет под Кировоградом в эти две недели, погибнут на войне, которую на остальном фронте уже остановили. Они заплатят за то, чтобы окно не закрылось, и за то, чтобы война не кончилась раньше срока, — и не узнают, что заплатили, потому что про срок знает один человек.
Волков смотрел на карту и думал, что это, наверное, и есть самое тяжёлое в том, что он несёт. Не решения — решения он принимал легко, для того и был поставлен. А то, что цена решений всегда ложится не на того, кто их принимает. Он решает в тихом кабинете, под лампой, не рискуя ничем, кроме сна. А платят за решение на склоне безымянной балки те, кто этого кабинета не видел и не увидит. И между его листком в нижнем ящике и воронкой, в которой завтра кто-то останется лежать под Кировоградом, тянулась прямая линия, которую видел он один, — и оттого, что он один её видел, нести её приходилось тоже одному.
Он отвернулся от карты.
Две недели. Выдача. Пленные. Юг — себе. Война — длить. Всё сошлось, всё было верно, всё было выгодно, и за всем этим, в самой глубине, лежала простая нерасчётная вещь, которую он позволял себе вспомнить только наедине и только на секунду: где-то там, на юге, в эту минуту живой человек грыз сухарь и не знал, что наверху за него уже всё решено — и хорошее, в виде пленных, которые поедут домой, и страшное, в виде войны, которую для него не остановят. И то и другое решил один человек. И один человек будет это помнить.
Он погасил лампу.