Страница 85 из 121
Глава 46. Новое начало...
Пока ехали в двуколке из города к моему дому, во мне произошла глубокая перемена. Да,
остатки надежды и веры в людей окончательно умерли.
Этот мир научил меня одному: доверять людям нельзя. Был ли это жестокий урок? Возможно. Но
сейчас я так не думаю. Доверчивость — не самое полезное качество.
Хорошо бы вместо доверчивости научиться прощать. Егора я прощаю. Он всего лишь глупый,
неправильно воспитанный человек. Его лицемерие — плод ошибок родителей. Но доверчивой я
больше никогда не буду. Иначе вновь окажусь у разбитого корыта.
Странным образом предательство сделало меня сильнее. Наверное, потому что я осознала:
надеяться в этом мире могу только на себя. Поэтому, когда двуколка остановилась у дома, из
неё вышел уже другой человек.
Но не успела я пройти и нескольких шагов, как навстречу поспешила Алевтина Фёдоровна.
— Девонька… госпожа, простите, вам письмо! — воскликнула она, протягивая конверт.
Я удивилась. Письмо? Но от кого? С тревогой взяла конверт. Неужели от Горбунова с его
угрозами? Подавив внутреннюю панику, я раскрыла его.
Достала лист бумаги. Аккуратный мелкий почерк сообщал: мои родители… точнее, родители
Виктории, скоропостижно скончались. При каких обстоятельствах — не сказано.
Небольшое поместье, не слишком богатое, но вполне обеспеченное, теперь переходило ко мне. И
я, как единственная хозяйка, должна была немедленно туда вернуться.
Письмо выпало из моих рук. Я застыла, уставившись в одну точку.
Нет, я совершенно не горевала о родителях Виктории. Они были для меня чужими людьми. И
туманные воспоминания о них из её памяти не добавили мне доброго отношения к ним.
Но эта перемена в жизни настолько меня шокировала, что я несколько мгновений не могла
пошевелиться. А Алевтина Фёдоровна, решив, что я сражена горем, схватила меня под локоть и
осторожно повела в дом.
— Ну что вы, что вы! Дурные новости, да? Не волнуйтесь так. Всё образуется, — бормотала
она, стараясь меня приободрить.
Она привела меня на кухню, сунула в руки горячий напиток и свежие булки, тяжело выдохнула,
и я наконец-то пришла в себя. Всё-таки хорошая она женщина. С Егором не соврала. И сейчас
заботится от всего сердца.
Я подняла на неё взгляд и спросила:
— А вы не хотите поменять место работы?
***
Поместье родителей Виктории оказалось не таким огромным, как у Игоря Степановича, но всё же
довольно симпатичным. Правда, в некоторых местах оно выглядело запущенным и требовало
ремонта: кое-где облупилась штукатурка, фасад утратил свежесть, а крыша местами протекала.
Сад, когда-то ухоженный, теперь выглядел мрачновато: заросшие аллеи, давно не стриженные
кусты и увядшие клумбы напоминали о том, что хозяева мало заботились о красоте. Само здание
казалось величественным, но мрачным, словно пропитавшимся печалью. Слуги, вышедшие встречать
меня, стояли со скорбными лицами, и в их глазах читалась тяжесть утраты.
Атмосфера в воздухе была гнетущей: всё здесь дышало смертью и тоской, от чего я сразу
почувствовала себя не в своей тарелке. К счастью, рядом была Алевтина Фёдоровна, к которой я
уже успела проникнуться теплотой. Эта чуткая женщина поддержала меня в трудный момент, тихо
приободрив и не дав упасть духом.
Как только меня проводили в новую спальню, я ощутила некоторое облегчение. Да, эта комната
была знакома мне по воспоминаниям Виктории. Перед глазами вспыхнули короткие эпизоды её
детства: строгая гувернантка, не позволяющая играть в саду; вечера, проведённые за книгами в
тишине, когда остальные дети смеялись где-то вдали; холодные взгляды родителей, больше
требующих, чем любящих.
Даже здесь, в родном доме, Виктории жилось нелегко. Скорее одиноко — из-за строгости
воспитания и постоянного давления. Именно поэтому её характер оказался таким слабым. И
именно поэтому она в итоге попала в ту переделку, в которую попала…
***
Оказалось, что похороны родителей Виктории должны были состояться как раз в этот день. С
огромным трудом я вообще воспринимала всё происходящее.
Момент ритуала почти не сохранился в памяти. Был какой-то священник — местный служитель из
храма так называемого Оракула. Такова была религия в этом мире. Приехали какие-то соседи
явно дворянского происхождения. Толпы слуг, если и не рыдали, то выглядели крайне
подавленными.
Естественно, о моих рыданиях не шло и речи. Но атмосфера была такой жуткой, что я выглядела
достаточно печальной, как того и требовала обстановка.
Наконец всё закончилось, и ближе к вечеру я возвратилась в дом. Осталась одна в своей новой
комнате.
Лежала на кровати и думала: ну вот, очередной виток жизни, очередной шаг, очередная
перемена. Но ведь на сей раз эта перемена к лучшему. Прошлое забыто, впереди совершенно
новая жизнь.
У меня теперь есть собственное поместье, какие-то средства, на которые я могу жить и не
зависеть от Игоря Степановича. Теперь я могу по-настоящему трудиться, а не просто выживать.
Кажется, это повод для радости… хотя радоваться в день похорон было бы, честно говоря,
странно.
Помню, в детстве я выдумала себе правило: если издалека услышала похоронный марш или
увидела печальную процессию, то в тот день запрещала себе улыбаться — как бы чтя память
того, кто перешёл в мир иной.
Вот и сегодня я запретила себе радоваться. Пусть не от всей души, но я должна была
проводить родителей Виктории в последний путь.
А о своей новой, я верю, прекрасной жизни подумаю завтра.
Правда, в ней есть один нюанс: я всё ещё замужем. Но я намерена исправить это в ближайшее
время…
***
Уснула ещё до того, как зашло солнце. Но ночь принесла совершенно неожиданное переживание.
Как это бывает во сне, оказалась я в странном месте. Это был дом — ни на что не похожий, но
какой-то сияющий. Я бежала по летнему саду и радовалась, сердце замирало в груди от ожидания
чуда.
И вдруг рядом появился он — Игорь Степанович. Но не тот угрюмый, мрачный и ненавидящий меня
человек. И не тот усталый, замкнутый, с виноватым взглядом мужчина, которого я видела в
последний раз.
Нет. Передо мной стоял юноша — сияющий, светлый, с любящим взглядом и широкой улыбкой на