Владычица Авалона

Как и накануне ночью, его охватило пламя – но не столь жгучее, а ласковое, золотистое. Юноша помнил, что он – Гавен, но сознавал и присутствие Иного, того, кто, в отличие от него самого, знал, как развязать сложный узел на поясе Девы и открепить фибулы, сколовшие ее платье. И вот уже она стоит перед ним нагая, и нежные изгибы девичьего тела кажутся прекраснее драгоценных уборов, которые все еще блещут на ней.

Шианна расстегнула его золоченый пояс, дернула за завязки килта, и килт упал к ногам юноши. Потрясенно, благоговейно Гавен коснулся груди девушки – и они снова неодолимо потянулись друг к другу, сгорая от желания стать единой плотью, – и снова слились в поцелуе.

— Где нам возлечь, любовь моя? – прошептал Гавен, задыхаясь.

Шианна шагнула назад и опустилась на камень. Гавен возвышался над ней, чувствуя, как древняя сила, что неодолимым потоком струится сквозь Тор, рвется из каменного сердца холма, перетекает в него через ступни ног и разливается по позвоночнику, сотрясая все его тело. Очень осторожно, словно от любого резкого движения он того гляди разобьется вдребезги, Гавен склонился над ней; Шианна раздвинула бедра – и тела их слились.

В первый миг их единения Гавен ощутил преграду – Шианна не солгала, она и впрямь сберегла свою девственность! – но это уже не имело никакого значения. Наконец-то он пришел к итогу своего пути: к сладостному наслаждению, о котором он как мужчина не смел и мечтать, и к уверенности, которую радостно распознал бог, в него вселившийся. На долю секунды он и она замерли неподвижно, но сила, что свела их вместе, уже вступила в свои права.

Гавен задвигался в ритме древнейшего из танцев, сознавая, что он – лишь проводник для могущественной стихии, его переполняющей и заставляющей отдавать всю свою силу женщине, в объятиях которой он покоится. Гавен чувствовал, как Шианна воспламеняется в его руках, открывается ему еще больше, и приникал к ней все теснее, словно пытаясь пробиться сквозь человеческую плоть куда-то за пределы человеческой сущности.

В тот последний миг, когда ему казалось, что способность связно мыслить он уже утратил, он услышал, как она шепчет:

— Я – алтарь..

— ..а я – жертва.. – докончил Гавен, и вместе с этим ответом он наконец-то дал выход и мужской страсти, и божественной силе.

Бурлящий поток силы, умноженный через союз Бога и Богини, хлынул обратно через Тор. В свое основное русло эта река уже не вмещалась – и устремлялась по всем каналам, куда только могла прорваться, растекалась по малым лей-линиям, дабы благословить всю землю от края до края. Кейлин, ожидавшая снаружи каменного кольца, поняла: свершилось! – и со вздохом откинулась назад. Все прочие каждый по-своему почувствовали то, что произошло, и, просияв, вскочили на ноги. Размеренно рокочущие барабаны, не смолкавшие с тех пор, как Шианна шагнула в круг камней навстречу Гавену, вдруг словно взорвались торжествующим грохотом; в него вплелся ликующий возглас, затем еще один, и вот уже над холмом из конца в конец прокатилось радостное эхо.

— Бог соединился с Богиней, и Владыка – с Матерью-Землей, – возгласила Кейлин.

Громоподобные раскаты барабанов сменились развеселым танцевальным ритмом. Люди со смехом пустились в пляс. Все – даже самые дряхлые друиды – облегченно выдохнули. Мучительное напряжение схлынуло, а вместе с ним ушли усталость и внутренняя скованность – люди словно стряхнули с себя незримые путы. Все те, кто прежде наблюдали за танцем со стороны, задвигались в такт музыке. Совсем юная девушка из народа болот вытащила к костру Бранноса, и тот резво запрыгал и закружился в пляске: Кейлин думать не думала, что старик на такое способен!

Огонь уже угасал – тем жарче пылали угли. Вскоре танцующие уже обливались пóтом. К удивлению Кейлин, первой сбросила тунику одна из ее жриц, Лизанда; ее примеру тут же последовали прочие. Парень и девушка из народа болот, освободившись от опасно развевающихся одежд, соединили руки и прыгнули через костер – на счастье!

Глядя на них, Кейлин подумала, что вот уже много лет не видела столько радости на празднествах Белтайна. А возможно, что и никогда: ведь в Вернеметоне обрядам препятствовала боязнь вызвать неодобрение римлян, а здесь, на Авалоне жрицы пока что еще изучали обычаи и уклад земли. Но теперь все исправлено благодаря союзу сына друидов с дочерью народа Фаэри. Церемониями сегодняшнего дня останутся довольны все, решила она, любуясь неутомимыми танцорами.

Но никакая ночь, даже самая радостная, не длится вечно. Мужчины и женщины парами, по двое, уходили прочь, чтобы совершить свои собственные обряды на склоне холма. Все прочие завернулись в плащи и улеглись отсыпаться у костра – щедро воздав должное вересковому элю. Факелы тех, кто нес стражу у каменного круга, давным-давно догорели, но тень от самих камней надежно оберегала уединение тех двоих, что укрылись внутри.

Незадолго до рассвета молодежь отправилась срубить древо Белтайна и набрать зеленых веток, чтобы украсить строения у подножия Тора. Днем танцы в честь древа, ничуть не менее веселые, нежели ночные торжества у костров, отличались куда большей пристойностью: в этом празднике могли поучаствовать и непосвященные девушки, и малые дети, что с наступлением вечера на Тор не поднимались.

Кейлин, которая танцевала и пила меньше прочих и которая была привычна к ночным бдениям, досидела до самой зари, так и не стронувшись со своего тяжелого резного кресла у костра. Но едва рассвет разогнал ночные тени, усталость наконец-то взяла верх, и даже Верховная жрица забылась сном.

День выдался погожий и ясный. Сквозь завесу зеленых веток, из которых соорудили шалаш, чтобы защитить молодых от любопытных глаз, Гавен глядел с вершины Тора на лоскутное одеяло из озер, лесов и полей, залитое рассветным солнцем Белтайна. Юноша не сомневался, что день показался бы ему не менее прекрасным, даже не будь он так счастлив. Да, все тело его ныло в непривычных местах; да, контуры его новых татуировок зарубцевались и отзывались болью, стоило напрячь мускулы под ними, но это все были сущие пустяки, их и не замечаешь рядом с удивительным ощущением счастья, что поет в крови.

— Повернись-ка, я тебе спину потру, – велел Амбиос, плеснув воды на тряпицу. По другую сторону перегородки, где омовение совершала Шианна, зазвенел нежный девичий смех.