Владычица Авалона

В сознании замерцали обрывки древних преданий – истории, рассказанные стариком Бранносом, мудрость, ведомая бардам. Имена заключают в себе магию, вспомнил Гавен, но прежде, чем дать чему-то имя, нужно назваться самому.

— Я – сын Эйлан, дочери Бендейгида, – прошептал он и неохотно добавил: – Я – сын Гая Мацеллия Севера. – Казалось, разлитая повсюду вокруг сила выжидательно внимает. – Я бард, и воин, и друид, обученный магии. Я – дитя священного острова. – Что еще можно к тому прибавить? – Я – бритт, и я – римлянин, – и.. – В памяти всплыло новое воспоминание. – Я – Сын Ста Королей.. – Кажется, здесь это имело какой-то смысл: сияние переливчато замерцало, и на краткий миг проглянула дорога. Но юноша словно окаменел, не в силах стронуться с места. Он застонал, пытаясь выудить из глубин памяти еще какое-нибудь имя. Кто он такой? Кто он – здесь и сейчас?

— Я – Гавен, – произнес он, а затем, вспомнив о стихии, увлекшей его внутрь холма, добавил: – Пендрагон.

Едва прозвучало это слово, как неведомая, непостижимая сила подхватила его, стремительно повлекла по коридору света, вынесла на вершину Тора и швырнула на влажный дерн внутри круга камней.

Гавен полежал немного, оглушенно хватая ртом воздух. В ушах звенело; постепенно он осознал, что где-то вдалеке робко зачирикали птицы: еще немного, и грянет многоголосый хор, приветствуя наступление дня. Трава была мокра от росы. Юноша пошевелил пальцами.. да, вот они, снова при нем! Он схватился за траву, ощущая ее упрямую силу, жадно, полной грудью впивая густой, терпкий запах сырой земли. Сердце пронзила острая боль утраты: он осознал, что снова стал всего-навсего человеком.

Кажется, вокруг него собралась целая толпа. Гавен приподнялся, протер глаза – нет, не все вернулось в привычное русло: несмотря на то, что солнце еще не встало, все были одеты светозарным ореолом. Самое яркое сияние исходило от трех женских фигур, застывших прямо перед ним: в струящихся одеждах и покрывалах, с символами Богини на груди и на челе.

— Гавен, сын Эйлан, я призвала тебя в этот священный круг..

Женщины говорили хором; у Гавена зашевелились волосы на загривке и на руках. Он с трудом встал, обнаружив, что совершенно наг – но смутился он разве что на краткий миг. Перед ними – перед Ней – он всегда все равно что раздет донага, даже будь на нем штаны и рубаха.

— Госпожа, я здесь, пред тобою, – хрипло проговорил он.

— Ты прошел испытания, назначенные друидами; ты все их выдержал. Готов ли ты принести клятву Мне?

Гавен что-то пробормотал в знак согласия, и первая из женщин выступила вперед. Стройная и хрупкая, она казалась выше прочих, хотя еще мгновение назад все трое были одного роста. На ее белом покрывале покоился боярышниковый венок – словно звездная корона.

— Я – Дева, что вовеки чиста и непорочна, я священная Невеста, – тихо и мелодично проговорила она.

Гавен напряг зрение, пытаясь рассмотреть ее черты под покрывалом. Это, конечно же, Шианна, его любимая, и однако ж ее лицо и фигура непрестанно менялись у него на глазах, и любовь, которую он к ней испытывал, была то любовью отца к дочери, то беззаветной любовью брата к сестре, а то – пылкой страстью возлюбленного, которым он так мечтал для нее стать. Одно лишь было ему ясно: он уже любил эту девушку прежде, в прошлых жизнях – и как отец, и как брат, и как жених.

— Я – начало начал, – продолжала она, – я – возрождение души. Я – Истина, которую не замарать и не опорочить. Поклянешься ли ты неизменно радеть о рождении добра и блага? Гавен, дашь ли ты мне такую клятву?

Он глубоко вдохнул благоуханный рассветный воздух.

— Я клянусь.

Дева подошла к нему и приподняла покрывало. Он узнал Шианну и наклонился поцеловать ее в губы; да, перед ним Шианна – но при этом больше, чем Шианна; ее прикосновение было что белое пламя.

Дева отошла назад. Трепеща, Гавен выпрямился: ему навстречу шагнула вторая из трех женщин. На ее багряном покрывале покоился венок из пшеничных колосьев. Кого же нашли на эту роль в священном ритуале? – гадал про себя юноша. Ее фигура то казалась совсем миниатюрной, а то вырастала до исполинских размеров – для такой великанши троном служил целый мир.

— Я – Матерь, вовеки плодовитая и благодатная, я – Владычица сей Земли. Я – рост и сила, я питаю все живущее. Я меняюсь, но никогда не умру. Станешь ли ты служить источнику Жизни? Гавен, дашь ли ты мне такую клятву?

Этот голос ему знаком! Юноша вгляделся пристальнее – и вздрогнул: из-под покрывала ярко сверкнули темные глаза. Но Гавен узнал – не столько рассмотрев, сколько угадав по наитию, – Владычицу Фаэри, свою спасительницу.

— Ты – Врата ко всему, что мне желанно и дорого, – тихо проговорил он. – Я тебя не понимаю, но я стану служить тебе.

Она рассмеялась.

— Разве семя способно понять, что за сила заставляет его прорваться из тьмы в свет дня; разве младенец способен уразуметь, что выталкивает его наружу из безопасного материнского лона? Твое согласие – это все, чего я требую..

Женщина широко раскинула руки, и он порывисто бросился в ее объятия. Когда Гавен знал ее как Владычицу Фаэри, их всегда разделяло некоторое расстояние. Но сейчас, прижимаясь к ее мягкой груди, Гавен ощутил такое безоговорочное принятие, такое теплое радушие, что едва не разрыдался. Он снова почувствовал себя малым ребенком, которого убаюкивают ласковые руки под старинный колыбельный напев. Гавена обнимала его настоящая мать. В воспоминании, которое он подавлял в себе с самого детства, он снова видел ее белоснежную кожу и золотистые волосы; и впервые в сознательном возрасте понял, что мать действительно его любила..

И вот он уже снова стоял лицом к лицу с Богиней: Ее третья ипостась с трудом заковыляла ему навстречу. Ее корона была сделана из костей.

— Я – Старуха, – прокаркала она, – я – Древняя Карга, Владычица Мудрости. Я все повидала, все испытала, все отдала. Я Смерть, Гавен, без которой ничего не может преобразиться. Ты дашь мне клятву?

«Я знаю, что такое Смерть», – подумал про себя Гавен, вспоминая пустой, обвиняющий взгляд тех, кто пал от его руки. В тот день Смерть косила людей, словно жнец, срезающий серпом колосья. Что в том хорошего? Но тут перед его мысленным взором возникли снопы пшеницы в поле.

— Если в Смерти есть какой-то смысл, я буду служить даже ей, – медленно проговорил он.

— Обними меня.. – велела Карга.