Владычица Авалона

Подмораживало; юноша поплотнее закутался в плащ. Куда ему податься? На Авалон? Да есть ли на земле такое место, где он чувствовал бы себя как дома – при его-то смешанном происхождении? На западе догорал последний отсвет дня, и Гавен чувствовал, как в душе его угасает надежда.

Той ночью ему приснился Авалон. Там тоже была ночь; на Торе среди камней танцевали девушки. Их стало заметно больше, нежели Гавену помнилось; он высматривал, не блеснут ли где волосы Шианны. Девушки скользили, сплетая сложный узор фигур, сквозь тени и лунный свет; под их легкой поступью трава Тора словно бы слабо мерцала ответным отблеском, как если бы танец юных жриц пробуждал силу, дремлющую под холмом.

«Шианна!» – мысленно воскликнул он, зная, что девушка его не услышит. И однако ж, едва ее имя сорвалось с губ Гавена, одна из фигур замешкалась, обернулась, раскинула руки. Это была Шианна: он узнал ее гибкое, грациозное тело, гордую посадку головы, лучезарный блеск ее волос. А рядом с нею, словно тень, обозначилась фигура ее матери, королевы Фаэри. На глазах у Гавена тень росла и густела – теперь это была дверь в темноту. Юноша отпрянул, опасаясь, что его того гляди затянет внутрь, и каким-то шестым чувством – не слухом, нет! – уловил ее слова: «Путь ко всему, что ты любишь, лежит через Меня».

Проснулся Гавен на рассвете: он насквозь продрог и закоченел; однако ж в груди у него теплилась надежда. В его силки попался заяц, и юноша подкрепился. Но в полдень, когда он спустился напиться к ручью, удача снова ему изменила. Нужно было, утолив жажду, идти дальше, не задерживаясь, но день выдался теплым, а беглец так устал! Гавен уселся в траву, привалился спиной к стволу ивы – и смежил глаза.

Он резко открыл глаза: разбудил его звук, который не был ни шумом ветра в кронах, ни журчанием ручья. Где-то совсем рядом слышались чужие голоса и чеканная поступь подбитых гвоздями сандалий. Гавен вгляделся сквозь листву: да, это римские солдаты, причем не деморализованные беглецы с поля боя, а регулярное подразделение под командованием центуриона.

По тунике они, конечно же, сразу признают в нем легионера, подумал юноша, озираясь в поисках укрытия. За его спиной высился холм, густо заросший деревьями. Гавен раздвинул ивовые ветки и, пригнувшись, направился туда. Но не успел он вскарабкаться вверх по склону, как его уже заметили.

— Стоять!

Голос прозвучал так властно, что Гавен непроизвольно остановился. Но тут же снова ломанулся вперед. Брошенный вдогонку пилум прошуршал в кустах и звякнул о камень позади него. Гавен подобрал копье и машинально метнул обратно. Кто-то выругался; юноша лихорадочно карабкался вверх по склону, с запозданием осознав, что если римляне и не собирались его преследовать, то теперь точно бросятся вдогонку.

Он уже подумал было, что спасся, и тут склон внезапно закончился: сотрясения земли в незапамятные времена сокрушили скалу – и разверзлась пропасть. Юноша балансировал на краю обрыва, переводя взгляд с острых камней внизу на оружие преследователей. «Лучше умереть, сражаясь», – в отчаянии подумал он; мысль о том, что его приволокут обратно в цепях и станут судить за дезертирство, казалась невыносимой.

Гавен уже различал лица преследователей – красные от натуги, но исполненные грозной решимости. Он вытащил длинный кинжал и пожалел, что расстался с копьем. И тут кто-то позвал его по имени.

Он насторожился: но ведь легионеры слишком запыхались на подъеме, чтобы еще и окликать беглеца – даже если бы знали, кто он такой. Должно быть, слух его обманывает – это просто кровь стучит в висках, или, может, ветер шумит среди камней.

«Гавен – иди ко мне! – вновь раздался женский голос. Юноша непроизвольно обернулся. Внизу, на дне пропасти, на его глазах сгущалась тень. – Вспомни, путь к безопасности лежит через Меня».

«Отчаяние свело меня с ума», – решил он. Гавену почудилось, будто он видит перед собою лицо с резкими чертами в обрамлении темных волос и сияющие темные глаза. Юноша вздохнул: страха больше не было. Первый из легионеров уже поднимался на скальный уступ. Гавен улыбнулся и шагнул в пустоту.

Римлянам показалось, будто он просто рухнул во тьму. Налетел холодный ветер – точно дыхание зимы коснулось их душ, и даже самым храбрым не захотелось спускаться на дно пропасти и искать тело беглеца. Если он был врагом, так все равно убился; если дру́гом – значит, поплатился за собственную глупость. Римляне спустились обратно вниз по холму: отчего-то они избегали обсуждать увиденное, и к тому времени, как они возвратились к отряду, странное происшествие уже кануло в самые глубины памяти, где место дурным снам. Даже центурион не стал упоминать о нем в докладе.

В конце концов, прямо сейчас римлянам приходилось разбираться с проблемами куда более насущными. Остатки разбитого наголову IX легиона постепенно возвращались в Эбурак, где VI легион, который спешно перебросили туда из Девы, встречал их с нескрываемым презрением. По слухам, новый император Адриан рвал и метал; поговаривали, что он собирается самолично приехать в Британию и навести порядок. IX подлежал расформированию, а уцелевших должны были перевести в другие легионы, разбросанные по всей империи. Неудивительно, если в ответ на все расспросы солдаты угрюмо помалкивали.

Один только центурион Руфин, которого действительно заботила судьба вверенных ему новобранцев, смог сообщить хоть что-нибудь суровому старику с военной выправкой, который тоже приехал из Девы. Да, Руфин помнил молодого Мацеллия. Мальчика отправили в разведку, так что в битве он, скорее всего, участия не принимал. Но с того самого дня никто его больше не видел.

VI легион выступил в поход – предстояло еще немало долгих и жестоких боев, прежде чем север снова будет замирен; а Мацеллий вернулся домой, в Деву, так толком ничего и не узнав о судьбе мальчика, к которому за несколько коротких месяцев так прикипел душой.

В этом году зима выдалась суровая. На севере бушевали грозы, проливные ливни превратили всю долину Авалон в серое море, а холмы – в самые настоящие островки, на которых ютились местные жители – и молились о скорейшем приходе весны.