Владычица Авалона

Община Авалона унаследовала традиции Лесной обители, но Кейлин не принуждала своих подопечных соблюдать правила, которые некогда установили тамошние друиды, считаясь с предрассудками римлян. Жрецы и жрицы Тора по большей части жили в целомудрии, но запреты снимались в Белтайн и в день середины лета, когда сила, рожденная от союза мужчины и женщины, напитывала землю жизнью. Но участвовать в этих обрядах могли только те, кто уже принес обеты.

Шианну посвятили в жрицы еще прошлой осенью. Это будет ее первый обряд Белтайна. В своих снах Гавен видел, как тело девушки сияет в свете священных костров, и, просыпаясь, стонал от неутоленного желания – его собственное тело недвусмысленно откликалось на эти грезы.

Одно время – еще до того, как веления плоти заявили о себе столь властно, кружа голову и смущая душу, – Гавена и впрямь манила мудрость друидов, ожидающая в конце жреческого пути. Но это непорочное стремление давно угасло. Назаряне утверждали, что возлечь с женщиной – это чернейший из грехов. Поразят ли его боги за нечестие, если он соглашается принять обеты друидов только потому, что желает Шианну? Но ведь им движет не просто вожделение, говорил он себе. То, что он испытывает к Шианне – это не что иное, как любовь! Но после ее посвящения Гавен еще ни разу не оставался с девушкой наедине. Чувствует ли она то же самое, что и он – или относится к нему просто как к другу, с сестринской теплотой?

В смятении чувств Гавен устремлял взгляд за болота, к далекой линии холмов: так пойманная птица смотрит на вольный мир сквозь прутья клетки. Наверное, в римских владениях мальчику стать мужчиной проще. А как сложилась бы его жизнь, если бы его взял на воспитание отец его отца Мацеллий, а не Кейлин? Порою безмятежный покой Авалона казался ему тюрьмой: Гавену так надоедало видеть изо дня в день одни и те же лица, что ему хотелось закричать. А вот римлянин – гражданин мира.

Гавен прикидывал про себя, что если бы поехал к Мацеллию, то стал бы солдатом, как и его отец. Солдатам полагается просто выполнять приказы, а не принимать решения, как вот сейчас. Порою такая участь представлялась мальчику очень даже завидной. А в другие дни ему казалось, что все вокруг пытаются им командовать, и все требуют разного, и хотелось ему только свободы.

Однажды утром, когда Гавен вышел вместе с прочими друидами встречать рассвет, от подножия холма донеслись сетования и плач. Юноша поглядел вниз – и все понял еще до того, как увидел, что монахи жмутся друг к дружке, словно растерянные дети.

— Увы, – промолвил брат Алан. По его бледным щекам текли слезы. – Наш отец Иосиф покинул нас. Брат Павел зашел нынче утром к нему в хижину – а тот неживой лежит: тело уже и остыть, и окоченеть успело. Не след мне плакать, – продолжал монах, – я ведь знаю, что он ныне на небесах с Господом нашим. Но так горько думать, что ушел он один, в темноте, и не было рядом сыновей, чтоб его утешить, а еще горше – что он с нами не попрощался. Даже когда он уже занедужил, нас поддерживала мысль о том, что он с нами. Он был нам отцом. Как же нам теперь жить дальше?

Гавен кивнул. В горле у него стеснилось: юноше вспомнился тот необыкновенный день, когда старик рассказывал им с Кейлин о том, как попал на Авалон. Гавен не видел Света, о котором говорил отец Иосиф, – но видел его отражение в глазах старика и не думал, что священник умер в одиночестве.

— Он был отцом и мне. Я сбегаю на холм и скажу всем. – Но, спеша вверх по тропе, думал Гавен о Кейлин.

В тот же день Владычица Авалона в сопровождении жрецов и жриц спустилась с Тора выразить свои соболезнования – и, как и прежде, взяла с собою Гавена. Утренняя суматоха уже улеглась. Из круглой церквушки доносилось протяжное пение. Друиды столпились снаружи, а Гавен подошел к дверям.

Тело старика покоилось в гробу перед алтарем, повсюду вокруг горели светильники. Курился ладан; призрачные силуэты монахов терялись в густых клубах благовонного дыма, но на краткий миг Гавену почудилось, что над ними парят лучезарные тени, как если бы ангелы, о которых так много рассказывал отец Иосиф, несли стражу над покойным. Внезапно от группы коленопреклоненных теней отделилась одна: словно почувствовав на себе святотатственный взгляд язычника, из сумрака выступил отец Павел.

Назарянин вышел за порог: Гавен отступил на шаг. Глаза Павла покраснели от слез, но горе нисколько его не смягчило. Он неприязненно воззрился на Кейлин.

— Что тебе здесь нужно?

— Мы пришли разделить вашу скорбь, – мягко проговорила Верховная жрица, – и почтить уход святого и доброго человека, ибо воистину Иосиф был словно отец для всех нас.

— Выходит, он не был так уж свят, как казался, и добрым христианином тоже не был, иначе вы, язычники, ликовали бы и радовались его смерти, – сухо отозвался Павел. – Но теперь во главе общины стою я, и я позабочусь, чтобы братья мои ни на малую толику не отступали от истинной веры. Женщина, изыди. Ни твоему сочувствию, ни твоему приходу здесь не рады.

Гавен непроизвольно шагнул вперед, словно чтобы встать между монахом и жрицей. Друиды возмущенно загомонили, но Верховную жрицу нападки отца Павла, по-видимому, изумили и позабавили одновременно.

— Не рады? Но разве не мы дали дозволение вашим людям построить здесь свою церковь?

— Это так, – угрюмо буркнул отец Павел, – но земля эта принадлежала Господу, а не вам, и не вам ею распоряжаться. Мы не считаем себя ничем обязанными нечестивцам, которые поклоняются демонам и ложным богам.

Кейлин удрученно покачала головой.

— Тело отца Иосифа еще не погребено, а ты уже предаешь его память? Он говорил, что истинная религия запрещает хулить и порочить имена, которыми человек называет своего бога, ибо за всеми именами стоит Единый Господь.

Отец Павел осенил себя крестом.

— Какая мерзость! Я никогда не слышал такой ереси из его уст! Убирайся, или я прикажу братьям вышвырнуть тебя отсюда! – Лицо его пугающе побагровело, в бороде запутались брызги пены.

Лицо Кейлин превратилось в каменную маску. Она дала знак друидам уходить. Гавен повернулся было последовать за ними, но Павел ухватил его за рукав.

— Сын мой, не уходи с ними! Отец Иосиф любил тебя – не губи душу идолопоклонством, не отдавай тела на поругание! Там, в кругу камней, эти нехристи станут призывать Великую Блудницу, которую величают Богиней! Ты – назарянин во всем, кроме имени! Ты преклонял колена перед алтарем и пел вместе с нами хвалы Господу! Останься, Гавен, останься!