Страница 300 из 1222
103
Вплоть до дня своих показаний Джини Перхэм не могла решить, чего она хочет для Кевина Коу, и от этих мыслей у нее болела голова. Конечно, она надеялась, что его изолируют – там, где он больше не сможет причинить вреда женщинам. Но вместе с этим она тосковала по тому мужчине, за которого когда-то его принимала, и месяцами пыталась найти способ поверить в его невиновность.
Из агентства «Роджер Крэйн энд Ассошиэйтс» она ушла – после слежки Кевина работать стало невозможно. Теперь она тихо продавала мобильные дома, зарабатывая около тысячи долларов в месяц – больше, чем на мертвом рынке недвижимости. Новым работодателям она сразу рассказала о своем участии в деле, и те ответили, что ее личная жизнь их не касается, пока идут продажи. Появилась осторожная надежда на будущее.
Она несколько раз меняла адрес, чтобы не дать себя найти, и жила у кузины Джейн в Спокан-Вэлли. Каждый вечер, возвращаясь домой, объезжала квартал – проверяла, не следят ли за ней. Жизнь была тревожной, но все же лучше, чем встречи с Коу.
Вечером 22 июля ей позвонил Дональд Брокетт: показания потерпевших шли быстрее, и она нужна утром. Это ощущалось как прикосновение к оголенному проводу. Она знала, что придется рассказывать в переполненном зале подробности своей интимной жизни, но не ожидала, что ее вызовут за ночь.
– Во сколько?
– В девять. Сначала пойдут свидетели по Апрайвер-драйв, потом вы.
Она вспомнила их прежний разговор: Брокетт предупреждал, что защита будет копаться в ее прошлом. Она тогда ответила, что скрывать нечего, но они все равно попытаются представить ее грязной, невротичной, распущенной – как уже делали с Дженнифер. Возможно, вспомнят и самоубийство ее матери.
– Защита говорит, что вы встречаетесь с чернокожим парнем, – сказал он тогда. – Мне все равно, Джини, но это правда?
– Я даже не знаю ни одного.
– Будьте начеку. Они могут сыграть на этом перед присяжными.
– Значит, у них отчаяние.
– Это большое дело. Ничему не удивляйтесь.
Утром она ехала в «Битле» кузины, сжимая в руке детектив Агаты Кристи, – попытка отвлечься. Их провели через служебные коридоры. Повсюду стояли люди – ждали ее показаний.
«Слава богу, – подумала она, – они пока не знают, кто я».
Помощник шерифа остановил их:
– Подождите. Коу у двери.
Ее накрыла паника. Ей казалось, что Коу – повсюду, всегда наблюдает. Не столько из-за Гордона, сколько из-за Рут: в ее темно-синих глазах и птичьем наклоне головы было что-то неправильное. Ей объяснили, что Коу и его родители не в зале – свидетелей выводят до их выступления. Они ждали снаружи.
Джини отвели в комнату ожидания. В здании было душно, кондиционер не работал. Кто-то сказал:
– Коу наблюдали за вами через стеклянную дверь.
Она снова вздрогнула. Коу были везде – даже во сне.
Наконец пришли братья с женами, заглянули Шмик и сержант Джонсон. Она повторяла себе: «Не притворяйся. Просто скажи правду. И не злись».
Пять часов спустя Шмик заглянула:
– Джини?
Она поднялась и на ватных ногах пошла в зал.
Перед самым входом пристав тихо напомнила:
– Сейчас вас приведут к присяге.
Она машинально подняла руку – не к судье.
– Нет, нет. К судье.
Она посмотрела на Шилдса: «Боже, неужели он должен быть таким мрачным?» – подумала она, повторяя слова присяги.
Сев, она старалась ни на кого не смотреть. Она знала, что увидит: заполненный зал, любопытные лица – и прямо перед ней Коу, с золотой ручкой, уверенный, будто хозяин положения. Она уцепилась взглядом за Брокетта.
– Назовите, пожалуйста, свое имя.
И вдруг услышала, как спокойно отвечает: Вирджиния Кей Перхэм.
Дальше она говорила уже почти автоматически – о романе с человеком, называвшим себя Коко, от первой встречи в прачечной до совместной жизни на Саут-Хилл. О его привычках, пробежках, теле, голосе.
– Он гордился своим «радиоголосом». Мог говорить нормально – а потом вдруг понижал голос, и он становился очень глубоким. Он считал, что диета тоже помогает его улучшить.
Она рассказала о «затоплении», меняющем его внешний вид, о высыпаниях, о прическах – аккуратных, растрепанных, длинных, коротких. Однажды, сказала она, он прямо объяснил, что «не хочет, чтобы его узнавали».
Она пересказала его жалобы на женщин – «споканские ханжи», – опознала прихватки и красную куртку, вспомнила, как удивилась, увидев их выстиранными. Описала перчатки:
– Сначала там были небольшие разрывы… потом они стали сильно поцарапаны, продырявлены, разорваны. Пальцы свисали.
Она вспомнила его номера:
– Ему нравилось, что машина выглядит как из другого штата.
Брокетт спросил:
– Говорил ли он что-нибудь о женском белье?
Джиглер вскочил с возражением, но судья его прервал:
– Возражение отклонено.
Джини ответила:
– Он однажды стирал мое белье и был недоволен его состоянием… сказал, что у его матери – примерно такое же.
– Вы его об этом спрашивали?
– Он смутился… сказал, что часто стирал у них дома и видел это.
Она рассказала о дилдо – как он однажды вошел с ним в ванную, как держал его в спальне, потом в гостиной.
Когда Брокетт заговорил об их сексуальной жизни, Джиглер снова возразил, и Джини была благодарна за эту передышку. До сих пор она держала себя в руках, но у нее пересыхало горло, и становилось трудно дышать. Перед судом прокурор предупредил ее, что собирается спросить обо всем, что они делали в спальне. Обо всем. Это имело отношение к изнасилованиям.
Она начала потеть. В зале суда было душно, адвокаты и присяжные, казалось, страдали одинаково. Впервые она посмотрела на публику и увидела людей в рубашках с короткими рукавами, обмахивающихся бумагами. На мгновение ей даже пришло в голову, не продает ли кто-то программки. А потом – что они все подумают о ней в этом городе? Родственники, друзья, отец? Ей вдруг захотелось немедленно уехать – вернуться в Испанию.
– Сексуальная жизнь дома, – прогрохотал Джиглер, – я не думаю, что имеет какое-либо отношение к этому делу.
Зрители молчали. Джини сплела пальцы, чтобы скрыть дрожь в руках. На мгновение она понадеялась, что возражение будет принято и она сможет уйти с достоинством.
После долгой паузы судья сказал:
– При условии соблюдения связи с делом и уместности, мистер Брокетт, вы можете продолжать.