Страница 210 из 1222
49
Утром понедельника, 20 октября, Джини Перхэм проснулась в смятении. Через несколько часов ей предстояло солгать под присягой в защиту любимого мужчины, и поступок этот был бесспорно неправильным, что бы Кевин Коу или кто-либо другой ни говорил о «ситуативной этике». Она напомнила себе, что произойдет, если она спасует: Кевина признают виновным в преступлении, которого он не совершал, его имя появится в газете его отца, его карьере придет конец, а семья будет опозорена. И все потому, что она не сказала маленькую невинную ложь, которая явно была в интересах правосудия.
Это оправдание она повторяла снова и снова, но так и не смогла себя убедить. Простая истина заключалась в том, что солгать она собиралась из страха потерять любимого мужчину. Кого-то наподобие Кевина она ждала годами. Он был достойным человеком, столкнувшимся с неприятностями не по своей вине, он заслужил передышку, и если ему никто другой ее не даст, даст она – даже если остаток дней ей суждено прожить с чувством стыда.
В суд они поехали на его «Сайтейшн». По дороге он репетировал вступительную речь. Руль он сжимал так, что на руках вздулись вены. Заезжая на парковочное место у здания суда, он трижды останавливал машину.
– Не волнуйся, милый, – сказала она, когда они вошли в большие парадные двери.
Ее удивил возраст судьи Мерфи. С копной черных волос, он был вряд ли намного старше Кевина. Это казалось хорошим знаком. Потом Коу подтолкнул ее и указал на свидетелей обвинения – Харальдсона и Холла. Они не были похожи на парочку мошенников, но кто скажет по внешнему виду?
Кевин, казалось, немного успокоился, когда зачитали его имя. Когда он занял свое место по другую сторону барьера в костюме-тройке, он выглядел как адвокат. Он начал с того, что сказал судье, что вынужден представлять себя сам, поскольку его личный адвокат вовлечен в иск о дискриминации по половому признаку против «Розауэра» и одного из свидетелей обвинения. Для Джини это было новостью: об этом деле Кевин никогда не упоминал. Судья сказал:
– Тем не менее, мистер Коу, вы имеете право на адвоката.
– Ваша честь, я знаю об этом, – ответил Кевин.
Он был в голосе и говорил уверенно.
Судья сделал несколько замечаний о том, что представлять самого себя глупо.
– Я хорошо подготовлен, судья, – настаивал Кевин.
Он спросил, готов ли суд к его вступительному заявлению, а Мерфи объяснил, что формат судебных процессов по делам о правонарушениях предполагает только дачу показаний. Кевин казался потрясенным. Несколько дней он репетировал страстное вступление о своей морали и репутации.
Первый свидетель обвинения, Джефф Холл, казался уверенным в себе не по годам. Он дал показания, что Кевин уже дважды воровал в магазине и продавцы его замечали. Он нарисовал на доске схему магазина и парковки и изобразил передвижения Кевина. Когда он сказал, что, идя по парковке к своей машине, Кевин все время оглядывался через плечо, Джини испытала шок узнавания. Эта параноидальная походка была вполне в духе Кевина. Она подумала: «А что, если Холл говорит правду?»
Ища подтверждения, она посмотрела на Кевина. Он сидел за столом защиты, склонившись набок, задрав нос и напустив на лицо беззаботное выражение. Точно так же он выглядел за рулем: мистер Крутой, мистер Невозмутимый – по крайней мере, в собственном представлении. Допрашивая Холла, он держал в правой руке золотую ручку. Джини хотелось крикнуть: «Покажи свои эмоции! Не говори просто, что ты невиновен. Покажи это!»
По мере продолжения допроса его радийный голос начал срываться. Он принимался задавать вопрос, потом останавливался и перефразировал его, потом просил, чтобы его исключили. Он проявлял презрение к Холлу; один раз подошел к помощнику менеджера вплотную и сказал громче обычного:
– Мистер Холл, я думаю, вы лжете.
Прокурор заявил протест, и судья Мерфи приказал Кевину воздержаться от подобных высказываний.
Вскоре стало очевидно, что Холл полностью контролирует ситуацию. В конце жаркой перепалки он сказал:
– Мистер Коу, вы знаете, что вы это сделали, я знаю, что вы это сделали, и Бог знает…
– Больше вопросов нет, – перебил Кевин.
Джини почувствовала слабость. Холл был так правдоподобен. Если Кевин не предпримет ничего кардинального, чтобы переломить ситуацию, будет уже неважно, воровал он в магазине или нет: его все равно признают виновным, а я совру впустую. Ей захотелось выскользнуть за дверь. Но потом она подумала: «Кевин больше никогда со мной не заговорит. Я должна это пройти».
Менеджер магазина Уильям Харальдсон дал столь же сокрушительные показания, как и Холл. Несколько раз судья предупреждал Кевина, что его перекрестный допрос неподобающий.
– А теперь, мистер Харальдсон, скажите нам, пожалуйста, – спросил Кевин, сцепив за спиной руки и расхаживая взад-вперед, – вы мне угрожали?
Менеджер супермаркета посмотрел на прокурора, потом на судью.
– Пожалуйста, ответьте на вопрос, – настаивал Кевин. – Вы мне как-то угрожали?
– Да, угрожал, – признался Харальдсон. – Вы назвали меня ублюдком, и я сказал вам, что, если вы будете продолжать в том же духе, я размажу вас по стенке.
– Спасибо, мистер Харальдсон! – сказал Кевин с видом человека, только что набравшего очко.
Джини подумала, что она, должно быть, что-то упустила. По ее мнению, эти показания заставили Кевина выглядеть только хуже. Но он, похоже, знал, что делает. Он неделями штудировал юридические книги.
Наконец он начал речь в свою защиту. Его голос был высоким и напряженным; он не походил на человека, который ел сардины, чтобы смазать голосовые связки. Он говорил как виновный. Как преступник. Когда он заявил, что Робин Розауэр помог его подставить, прокурор заявил протест, а судья сказал:
– Подсудимый здесь не мистер Розауэр.
Кевин казался озадаченным. Джини знала, что вся его защита основана на доводе, будто Розауэр на него ополчился. Он начал нападать на Харальдсона и Холла. Вскоре судья сказал ему, что он уклоняется от сути дела.
– Судья, это все одна шайка, – ответил он тоном ребенка, жалующегося взрослому. – Эти двое парней меня ненавидят.
Через пятнадцать или двадцать минут болтовни он спустился со свидетельского места.
– Джини? – кивнув в ее сторону, сказал он.