Страница 2 из 95
— Хочешь отправиться прямиком в пещеры Тормиуса уже сейчас, не дожидаясь следующего цикла? — лениво, с явной издевкой поинтересовался второй голос, более высокий, резкий и скрипучий. — Тебе мало тех рабов, что дают на утеху дважды в цикл? Или ты хочешь, чтобы сам парий Домиус лично скормил тебя твоей же любимой чонге за преднамеренную порчу ценного товара?
— Они не кричат, когда без сознания, — возразил первый с какой-то детской обидой и нескрываемой мечтательной тоской в своем булькающем голосе. — А эти, свеженькие, с выбросов… особенно самки, они всегда очень громко и сладко кричат. Особенно когда я не сдерживаюсь, м-м-м… — произнес он, смакуя каждое слово, словно перекатывал на своем чешуйчатом языке кусочек любимого, запретного лакомства, смакуя яркие воспоминания о чужой беспомощности и боли.
— Забудь об этом, — жестко и властно оборвал его второй. — Пока они не пройдут свою первую арену, нам их никто не даст и пальцем тронуть не разрешит. Они — неприкосновенный товар для Претендентов императора. А ты прекрасно знаешь, что бывает с теми, кто портит товар пария до начала Игр.
— Ничего, я умею ждать… — в голосе первого зазвучало холодное, терпеливое, жестокое предвкушение, от которого у меня мороз продрал по коже, несмотря на обволакивающий теплом песок. — Арена все быстро расставит по своим местам. Слабые сдохнут сразу. А кто выживет и покажет себя… того мы потом и возьмем. Самки там долго не живут, это верно. Но те, что выживают… о, они самые сладкие.
Слушая эту омерзительную беседу, я чувствовала, как волосы у меня на голове буквально становятся дыбом, приподнимая спутанные пряди. Маскировка внешности естественно слетела… Это ж в какую бездну мы угодили? В какой жуткий, извращенный, вывернутый наизнанку мир, где разумные существа, а в их разумности я уже не сомневалась, рассуждают о пытках и насилии с той же будничной интонацией, с какой обитатели моего мира обсуждают цены на зерно или надвигающуюся непогоду? Я продолжала лежать абсолютно неподвижно, притворяясь бесчувственным кулем с песком, и по крупицам, как драгоценную влагу в пустыне, впитывала всю доступную информацию. Я принюхивалась, прислушивалась к малейшим шорохам, анализировала каждое слово. Нас, судя по всему, уже доставили до места назначения и просто небрежно, без лишних церемоний, сбросили на песок, как мешки с костями. И хорошо, что именно на песок — он был мягким, теплым и отлично амортизировал, скрадывая неровности каменного пола. Чем не идеальные, можно сказать, курортные условия для того, чтобы незаметно прийти в себя, восстановить силы и оценить оперативную обстановку?
Насколько я могла судить по тяжелым шаркающим шагам, которые раздавались по песчанику, по звукам сиплого дыхания и характерному шелесту трущейся чешуи, местных надсмотрщиков или охранников было четверо. Оставалось только отстраненно молиться всем богам этого нового и негостеприимного мира, в которых я пока еще не научилась не верить, чтобы Вонака и Бруно бросили неподалеку от меня, а не где-то в другом конце этой гигантской каменной кишки, из которой нам теперь предстояло искать выход. И чтобы они все еще были живы, а не превратились в те самые «бездыханные трупы», о которых с таким вожделением говорили эти чешуйчатые твари.
Дождавшись, пока голоса и шаги моих «носильщиков» окончательно стихнут в отдалении, растворятся в шорохе песка, я позволила себе еще несколько драгоценных минут полежать на этом импровизированном теплом ложе. Я устроилась поудобнее, насколько это было возможно, расслабила все части тела, одну за другой, методично, начиная с кончиков пальцев на ногах и заканчивая напряженными мышцами лица, и начала сканировать окружающее пространство. Я не использовала для этого ни зрение, ни слух, ни даже обоняние — это было нечто иное, глубинное, внутреннее чутье, обостренное до предела сотнями часов изнурительных тренировок в полной темноте. Я пыталась нащупать в этом чужом воздухе знакомые токи энергии, привычные магические эманации, хоть что-то, что дало бы мне подсказку о природе этого мира.
Но как я ни старалась, как ни напрягала свое чутье, я ощущала лишь холодный, шершавый камень стен, теплый, успокаивающий песок под спиной и странную, глубинную, чужеродную силу, которая висела в затхлом воздухе плотной, непроницаемой завесой, словно туман. У этой силы был явственный, неприятный металлический привкус, который я чувствовала на языке, словно случайно лизнула старый, потускневший медный грош. Или это просто запеклась во рту моя собственная кровь после удара о землю? Не обнаружив никакой непосредственной, сиюминутной опасности, я постаралась спокойно и методично проанализировать всю ту цепочку событий, что привела нас в этот каменный мешок. Я прокручивала в памяти последние мгновения перед провалом, словно прокручивала назад заезженную пленку в одном из техномиров.
Я строила портал в Тартос — простой, стандартный, выверенный до мельчайших деталей переход, который я могла бы открыть с закрытыми глазами и в полусне. Но что-то пошло не так. Не мог сбиться навигационный контур, потому что я держала его сама, чувствовала каждое колебание энергии. Не могли измениться координаты, потому что я вбивала их в плетение собственноручно, и никто, кроме меня, не имел доступа к настройкам. Внутри портала, в самой его структуре, что-то изменилось — неуловимо, мгновенно, противоестественно. Как будто кто-то невидимый и невероятно могущественный, находясь прямо в потоке, перенастроил его маршрут в последнюю долю секунды, направив нас сюда. Но это невозможно. Это абсолютно, фундаментально невозможно. Я знала это так же твердо, как знала свое имя. И тем не менее, мы были здесь, а это означало, что мои знания чего-то не учитывают.
Пора было решительно приходить в себя. Нечего лежать на теплом песочке, точно на курортном пляже, и предаваться бессмысленному и беспощадному самоедству. Оно — непозволительная роскошь, пир во время чумы, для того, кто отвечает не только за свою жизнь, но и за жизни своих людей. Я буду корить себя за небрежность позже, когда вытащу нас отсюда. Неизвестно, в каком состоянии сейчас находятся остальные, возможно, кому-то из них срочно требуется моя помощь, а я тут валяюсь, разглядывая внутреннюю сторону век, и жалею себя, как брошенный щенок.