Страница 41 из 95
Глава 12
— Давай уже открывай, — нетерпеливо сказал Пётр.
Я раскрыл. Внутри лежало несколько пожелтевших листов, скреплённых сургучной печатью с эмблемой осминога. Бумага была ломкой, края потрёпанные. Чернила выцвели до коричневатого оттенка, но буквы читались.
— Протокол заседания.. — я пробежал глазами первые строки. — Совета.. Название не указано. От 20 октября 1706 года.
— Дальше.
— Повестка: исключение из состава ордена члена по фамилии Колесников за неблагонадёжность. Место проведения: выездное заседание в окрестностях новооткрывшегося города Новоархангельск, Центральная колония.
Я поднял взгляд на Петра. Он слушал внимательно, чуть прищурившись.
— Список присутствующих, — продолжил я. — Семь фамилий. Князь Тарасов, граф Морозов, барон Дубов.. Остальные неразборчиво.
Я перевернул лист. На обороте пусто. Второй лист — тоже обрывки, половина вырезана, остальное не прочесть. Третий — чистый.
— И это всё? — я откинулся на спинку стула. — Просто старый протокол о каком-то Колесникове, которого почти триста лет назад выгнали из непонятного совета. Фамилии давно угасли, родословные перепутаны. Зачем его изымали?
Пётр молча взял бумагу, поднёс ближе к свету, повертел. Потом ткнул пальцем в дату.
— Ты смотри не на фамилии. Смотри на дату и место. 1706 год. Новоархангельск. Это самое начало колонизации, заря эпохи стационарных телепортов. Люди, указанные здесь, были первопроходцами. Они могли знать то, что сейчас похоронено в секретных архивах.
— И что нам даёт этот Колесников?
— Фамилии — это крючки, — Пётр пододвинул лист ко мне. — Наведём справки по старым родословным книгам, по спискам служащих колоний. Через них найдём других. А через других, может, и на след ордена выйдем.
Я смотрел на пожелтевшую бумагу. Семь фамилий, выведенных старомодным почерком. Семь человек на краю империи. Исключили какого-то Колесникова. За что? Почему?
— Даже если мы найдём их потомков, — сказал я, — что дальше? Спросим, не знают ли они про Орден Осьминога?
— А хотя бы попытаемся, — Пётр усмехнулся. — Но сначала надо вернуть эту папку на место. Каждый лист в закрытом хранилище имеет учётный номер.
— Скажи честно, что ты просто не хочешь подставлять Тамару Николаевну.
— И это тоже, — наставник не стал отпираться. Полез во внутренний карман, достал блокнот в кожаном переплёте и карандаш. — А теперь диктуй.
Я начал диктовать, он записывал своим убористым почерком. Фамилии, даты, обрывки фраз. Когда закончили, я спрятал оригинал обратно в папку.
— Ещё кое-что, — Пётр убрал блокнот и многозначительно посмотрел на меня. — Завтра утром встречаемся перед библиотекой, с тебя цветы для Тамары Николаевны.
Я посмотрел на старика.
— Почему с меня?
— Потому что это твоя оплошность, — наставник кивнул на папку. — Ты взял — ты и исправляй.
— Вы же не остановили.
Пётр поднял бровь.
— Я наставник. Наставники не останавливают. Они наблюдают, а потом отправляют стажёров покупать цветы.
Я покосился на него. Петр дожёвывал хлеб с совершенно безмятежным видом.
— Какие хоть цветы?
— Полевые, свежие, — он махнул рукой. — Тамара Николаевна женщина с достоинством. Розы она воспримет как попытку купить молчание. А вот полевые цветы — как уважение.
— Знаешь, — сказал я, засовывая папку под куртку, — если бы я её не взял, ушла бы на утилизацию вместе с остальными документами.
Пётр помолчал секунду.
— Ушла бы, — кивнул он. — Иногда прокол и удача — одно и то же.
Я улыбнулся наставнику, прекрасно понимая, о чём он.
— Завтра пойдём в библиотеку, не скрываясь, — продолжил старик, поднимаясь со стула. — Вернём это добро и продолжим поиски.
Мы расплатились и вышли на улицу.
Люди спешили по своим делам, трамваи звенели, где-то играла музыка. Мы свернули в сторону дома, решили прогуляться пешком. Пётр шёл рядом, заложив руки за спину, и изредка поглядывал на витрины. Я же думал о предстоящих поисках в библиотеке.
Дома наставник сразу ушёл наверх ставить чайник. Я задержался в гараже. Папку стоило оставить в надёжном месте. Спрятал за верстаком, в глубокую нишу под инструментами.
На кухне старик уже вовсю хозяйничал: разлил чай по кружкам, на столе лежала горка сушек, купленных по дороге у булочника.
— Садись, — кивнул Пётр. — Устал я за сегодня. Возраст.
Я сел, отхлебнул горячего чая. Взял одну из сушек и разломил её в кулаке на четыре части.
— Пётр Христофорович, а вы правда думаете, что эти фамилии могут вывести нас на орден?
— Да, — старик помешал ложечкой в кружке. — В нашем деле главное зацепиться за ниточку. А там потянешь — глядишь, и клубок размотается.
За окном небо порозовело от низкого солнца.
В дверь позвонили.
Я посмотрел на часы — половина одиннадцатого. Пётр вопросительно поднял бровь. Я пожал плечами и спустился вниз открывать.
На пороге стоял Волков.
— Привет, труженик! Не спишь? — он перешагнул порог, не дожидаясь приглашения. — Я домой ехал, дай, думаю, загляну. Расскажу, чем дело кончилось.
— Заходи. Чай будешь?
— А то!
Мы поднялись на кухню. Пётр при виде Волкова чуть приподнял бровь, но ничего не сказал.
— Здравствуйте, Пётр Христофорович. Не ожидал вас здесь застать.
— Я вообще-то тут живу, — усмехнулся наставник. — Временно.
Волков сел за стол, оглядел сушки.
— О, люблю похрустеть.
Я налил Диме чаю. Он отхлебнул и тут же притянул к себе десяток сушек.
— Ну, рассказывай. Как там мой одержимый?
— Да никак, эти крысы из аналитического отдела забрали его сразу после оформления. А нас отправили на срочный вызов. Но там мелочь была, полицейские сами бы справились.
Волков говорил легко, с обычной непринуждённостью. Рассказывал охотно, смеялся над собой, когда описывал, как вместо серьёзного дела они три часа искали и обезвреживали завалившийся куда-то бытовой артефакт в коммунальной квартире. Просто хороший парень, заехавший рассказать, как прошёл день.
— Слушай, — Волков допил чай и отставил кружку. — А сколько у тебе ещё дней отстранения?
— В понедельник выхожу.
— Отлично! Давай вместе на работу поедем, погоняем.
— Договорились.
— Ну, я тогда пошёл. Завтра с утра, чует моё сердце, писаниной загрузят по уши, — друг встал. — Спокойной ночи, Пётр Христофорович.
Я проводил Диму до двери. Он вышел, махнул рукой и зашагал к дому напротив. Я закрыл дверь и вернулся на кухню.
Пётр сидел с задумчивым видом.
— Хороший парень Димка, — сказал он. — Душевный.