Страница 32 из 43
Смотрю на всё это и чувствую, как внутри разливается что-то тёплое. Он думал обо мне. Пока был там, на берегу, среди шума, криков, таверн и портовых шлюх, он думал о том, что мне нужна одежда. И он купил её. Для меня. Или украл.
— Спасибо, — говорю. Голос тихий, почти не слышно.
Он не отвечает. Стоит, смотрит. И в его взгляде что-то новое, чего я не видела раньше. Не усталость. Не холод. Что-то другое. Тёплое. Почти нежное.
Отвожу глаза. Под блузкой и брюками в узле натыкаюсь на кожу. Сапоги. Тёмные, мягкие, с невысоким голенищем. На подошве плотная ребристая подошва, чтобы не скользить. Протягиваю руку, провожу пальцами по голенищу. Он даже обувь купил. Додумался.
Сажусь на край кровати, поднимаю ногу и натягиваю сапог. Кожа обхватывает ступню плотно, почти влито. Жмёт чуть-чуть в подъёме, но это неважно. Разносится. Второй. Ступаю на пол, чувствую твёрдую подошву, надёжную, не холодную палубу, не грязь. Хорошо.
Встаю.
— Идём, — говорит он. — Я покажу тебе кое-что.
Поднимаю голову, встречаю его взгляд. В глазах серьёзность. Никакой игры.
— Куда?
— Увидишь.
Не спрашиваю больше. Выхожу за ним.
Ночной город. Мы выходим на берег, и запахи бьют в нос: горелый жир, рыба, дешёвый ром, помои. Грязь хлюпает под ногами холодная, липкая, скользкая. Но теперь я не жалуюсь. В обуви. Просто иду.
Корвин идёт впереди, я за ним, на шаг позади. Рядом. Но не вместе.
Узкие улочки, кривые, как старые зубы. Дома лепятся друг к другу, покосившиеся, с мокрыми от тумана стенами. Верхние этажи почти смыкаются над головой, и кажется, протяни руку, коснёшься сразу обеих сторон. С них свисает бельё, какие-то тряпки, верёвки. Где-то на карнизе сидит кошка, смотрит жёлтыми глазами, не мигает. Потом прыгает вниз и исчезает в темноте переулка.
Фонари висят на цепях, раскачиваются от ветра. Масляные, коптят, бросают жёлтые дрожащие круги на мокрые камни. Света почти нет, только пятна, пятна, в которых лица прохожих появляются на секунду и снова тонут в темноте. Я вижу их: пьяные, обветренные, злые. Или просто уставшие. Всё смешивается.
Из открытых дверей таверны валит музыка, смех, звон посуды. Слышно, как кто-то орёт: не поймёшь, поёт или ругается. Рядом, за углом, кто-то плачет. Всхлипывает, как ребёнок, но голос низкий, мужской. Не поднимаю головы. Просто иду.
Корвин не оборачивается. Идёт быстро, уверенно. Знает, куда. А я просто стараюсь не отставать, не споткнуться, не зацепиться взглядом за чьи-то глаза. Но они всё равно липнут. Чувствую спиной, затылком. Они смотрят, скользят по моей фигуре, и я понимаю, что здесь, на этих улицах, женщина – это не человек. Это вещь.
Корвин приостанавливается, его рука касается моей спины коротко, твёрдо. Подталкивает вперёд. Я не знаю, защита это или предупреждение. Но я иду.
— Куда мы? — спрашиваю тихо.
Он не смотрит на меня.
— К той, о ком я говорил. Только она может сказать, есть ли для тебя путь обратно.
Сглатываю. В груди сжимается. Путь обратно. Дом. Мама. Моя жизнь. Я хочу этого? Или просто боюсь признаться себе, что здесь, в этом грязном, чужом мире, я начала чувствовать что-то, чего не чувствовала там?
Он останавливается перед низкой дверью, обитой железом. Она старая, ржавая, с выщербленными досками. Стучит три раза, коротко, сухо.
Дверь открывается. Внутри темнота. И запах трав, дыма, чего-то старого. Древнего. Это как войти в прошлое. Невольно делаю шаг назад.
— Не бойся, — говорит он. — Иди. Я рядом.
Пропускает меня вперёд. Я вхожу в темноту.