Страница 11 из 43
Глава 10. Утро
Глава 10. Утро
— Земля!
Резкий голос врывается в сон, и я вздрагиваю всем телом, не сразу понимая, где я, почему подо мной что-то твёрдое и кто сжимает меня в объятиях так, что дышать трудно.
Тяжесть на груди, тепло чужого тела, мужской запах. И память возвращается рывком, как удар под дых: я на корабле. В каюте капитана. В его кровати. Под его рукой.
— Земля на горизонте! — повторяет голос снаружи, и на этот раз я слышу его ясно, сквозь шум крови в ушах.
Рука, лежащая на мне, сжимается сильнее. Он притягивает меня к себе крепко, почти до хруста, и я чувствую, как его дыхание касается моей шеи, тёплое, сонное, ещё не проснувшееся до конца.
— Ой… — вырывается из меня, прежде чем я успеваю подумать. — С ума сошёл?
— Возможно, — голос низкий, хриплый, прямо у моего уха, и в нём ленивая усмешка, от которой по спине бегут мурашки. — Лежать в кровати с бабой под боком и не иметь возможности подмять её под себя. Это и есть безумие.
Я резко скидываю его руку, разворачиваясь к нему лицом. Привычка держать противника перед глазами. Чтобы видеть его руки, глаза, каждое движение. Даже сейчас, когда я в его постели, а не на татами, в его рубашке, в его власти, я не могу позволить себе расслабиться.
— Во-первых, я не баба, — говорю, чувствуя, как внутри закипает злость, горячая, знакомая. — Во-вторых, ты сам сказал, что чтишь кодекс. Сам придумал этот пункт или…
— Или, — коротко обрывает капитан, и его губы кривятся в усмешке, которая не касается глаз. Он поднимается с постели одним плавным, почти кошачьим движением. Рубаха на нём сбилась, открывая грудь, тёмные волосы растрёпаны, и я вдруг понимаю, что в этот момент он больше похож на обычного человека, чем на капитана.
Он подходит к тазу на табурете, плещет воду на лицо: резко, смывая с себя остатки сна. Смотрю на его спину, на его руки и чувствую, как внизу живота нарастает что-то новое, незнакомое, почти болезненное. Не успеваю понять, что это, потому что он уже напяливает кафтан, застёгивает пряжку на поясе и направляется к двери.
И в этот момент мысль пронзает меня, острая, как игла, как молния, ударившая откуда-то из самых глубин моего тела.
— Подожди… — вырывается из меня, хрипло, почти умоляюще. — Корвин!
Он останавливается, рука уже на ручке двери. Вижу, как его плечи напрягаются. Он недоволен. Команда ждёт, а его задерживают. Но мне плевать.
— Что ещё? — голос сухой, короткий, без намёка на ту ленивую усмешку, что была минуту назад.
Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Стыд обжигает щёки, разливается по груди, но деваться некуда. Я должна спросить. Я просто не могу иначе.
— Мне нужно… — я сглатываю, собирая волю в кулак. — Куда здесь… ну… в туалет.
Тишина. Он замирает у двери, и я вижу, как его бровь приподнимается. Он явно не ожидал такого вопроса. Наверное, в этом мире даже дети знают, куда справлять нужду. А я, взрослая образованная женщина, сижу перед ним с красными щеками и не знаю, куда сходить по-маленькому.
Ну как есть, так и спросила. Мне скрывать нечего. Я из другого мира. Здесь нет ничего моего: ни правил, ни даже такого простого, как туалет.
Он переваривает вопрос мгновение. Долгую секунду. Потом его лицо становится спокойным, почти скучающим, и я слышу его голос, ровный и деловой:
— Иди на корму. Там гальюн. Доска с отверстиями, свисает за борт. Только не вздумай прыгать: второй раз не спасу.
— В смысле, на корму? — я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони до боли. — При всех? Ты… вы…
Голос срывается. Я почти плачу от стыда, от отчаяния, от унижения. Но я держусь. Я не разревусь здесь, перед ним. Стискиваю зубы.
Он ловит мой взгляд. Его губы дрогнули в короткой, почти незаметной усмешке, но я вижу её. И в этот момент хочу ударить его. Прямо здесь, в лицо. Да как он смеет!
Он кивает на угол каюты:
— Ведро.
И выходит, закрывая за собой дверь.
Остаюсь одна.
Охренеть просто.
Вдох-выдох. Разворачиваюсь.
В углу стоит ведро. Простое деревянное ведро. И я должна… Смотрю на него и чувствую, как внутри всё переворачивается от стыда. Я юрист. Владею техникой единоборств. Гордость папы. Дралась с пиратом на палубе. А теперь я должна… сходить в ведро.
Но деваться некуда.
Когда всё заканчивается, я поднимаюсь, чувствуя себя грязной. Смотрю на таз, в котором капитан умывался. Вода ещё есть. Наклоняюсь, умываюсь, смывая сон и негатив. Вода холодная, колючая, но я чувствую себя чище.
Нахожу платок. Сухой, чистый. Вытираю лицо. Потом нахожу гребень. Капитана. Костяной, с крупными зубцами. Пофиг. Мне нужно привести волосы в порядок. Конечно, одного расчесывания мало. Мне нужно помыться, полностью, но…
Поправляю рубашку на себе. Длинная, почти до колен. Свободная. Хотелось бы штаны, но я не буду шарить в его вещах без спроса. Не могу себе этого позволить.
Выхожу на палубу, и свет бьёт в глаза: не тот, тусклый, что пробивался сквозь круглый иллюминатор каюты. Настоящий. Утренний. Я щурюсь, прикрываясь ладонью, и первое, что вижу – горизонт. Но не пустой, не вода до бесконечности. Там, впереди, прямо по курсу, из тумана проступает скала.
Замираю. В груди что-то обрывается.
Не просто скала. Череп. Огромный, каменный, выточенный ветром и водой за сотни лет. Глазницы – чёрные провалы вглубь утёса. Нижняя челюсть уходит в воду, и кажется, что корабль сейчас войдёт в открытую пасть и исчезнет там навсегда.
Корвин говорил о нём: «Сюда никто не заходит. Ни один корабль не рискнёт сунуться в эти воды. Даже рыба здесь дохнет». И вот я здесь. Смотрю на этот череп, и внутри холодно и восторженно одновременно. Как в детстве, когда читала «Остров сокровищ» и представляла, как пираты входят в бухту. Как в фильмах про Джека Воробья, когда корабль ныряет в туман и оказывается в тайной лагуне. Но это не кино. Это я стою на палубе пиратского корабля, в мужской рубашке до колен и сбитым дыханием, и вижу то, что никто из моего мира не видел.
Корабль замедляет ход. Матросы перестают кричать, и наступает тишина. Только плеск воды о борта. Мы входим в проход между скалами: узкий, опасный. Задерживаю дыхание, и мне кажется, что даже волны затихают, пропуская нас.
А потом открывается бухта.
Забываю как дышать. Это место… оно существует. Оно пряталось здесь, наверное, столетиями, и никто не знал о нём. А я смотрю на него и понимаю: я здесь. Я единственная чужая, кто видит его тайну.