Чужое лицо

Сейчас, если я втяну Вьюна в голову, Лешего и плату живым человеком, он либо испугается, либо не испугается. Оба варианта были плохие.

— Нет, — сказал я.

— Как скажешь.

Не поверил.

Но замолчал.

Я спрятал голову в пустой ящик под сломанными щитами. Сверху кинул ремни, треснувший обод и кусок грязной мешковины. Доброгост из боярина превратился в складскую проблему. Быстрая карьера. Многим бы понравилась такая скорость.

Потом начался день.

Обычный.

Вот это было хуже всего.

После ведьм, огня, человеческой сделки и головы в ящике хотелось, чтобы мир хотя бы признал: да, сегодня день особенный, всё мерзко, все могут разойтись и пострадать по углам. Но нет. Люди вставали, чесались, ругались, ели кашу, таскали щиты, пытались выжить и портили мне совесть тем, что были живыми.

Я гонял десяток.

Рябой держал левый край. Ругался мало, но так, что новые сразу становились внимательнее. Вьюн скользил под щитами, как мокрый уж, и дважды чуть не получил от меня древком просто за вид. Гридя стоял в центре, сопел, краснел и каждый раз, когда выдерживал напор, смотрел на меня с тихой надеждой: мол, ну что, теперь я уже почти как человек с кобылой?

Малой опять полез вперёд.

Получил щитом в грудь.

Обиделся.

Не умер.

День шёл нормально.

А мне нужен был человек.

Подонок.

Мерзавец.

Тот, кого можно отдать Лешему и потом сказать Леонтию, себе и, если очень не повезёт, Богу: он заслужил.

Очень удобное слово — заслужил.

Главное не смотреть слишком долго.

Я смотрел.

И всё портил.

Вот этот бывший разбойник с кривым носом. Подходящий, казалось бы. Рожа такая, что сама просится в плохую историю. Руки тяжёлые, глаза бегают, зуб выбит. Наверняка грабил. Может, убивал. Может, вешал кого-нибудь за ноги и тряс, пока не выпадет последний медяк.

Потом он, закончив упражнение, молча поправил ремень соседу, потому что у того щит сползал и мог открыть бок.

Нет.

Не годится.

Другой — широкомордый, злой, ленивый. Дважды пытался схалтурить, один раз огрызнулся Рябому и сразу пожалел. Почти подарок. Почти готовая плата.

Потом я увидел, как он отдал половину своей каши мальчишке-возчику. Не красиво, не с добротой на лице. Просто буркнул: “Жри, а то ветром унесёт”, — и ушёл.

Тоже нет.

Третий молчал весь день, смотрел исподлобья, двигался как человек, который давно привык бить первым. Очень хороший кандидат. Почти радость.

Рябой, заметив мой взгляд, сказал:

— Этого не трогай.

— Почему?

— Ночью у раненого сидел. Тот в горячке орал. Этот сидел и воду давал. Боится, что никто за ним так не посидит.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Да чтоб вас всех.

Даже бывшие бандиты оказались не чистой мразью, а людьми. Плохими, грязными, с ножами в прошлом, с долгами, страхами, мелкой жадностью, внезапной жалостью, больными зубами и надеждой на весну.

Как из такого выбирать корм?

Очень неудобный вопрос.

Леонтий весь день был рядом.

Не говорил.

Это было совсем нечестно.

Когда он спорил, можно было злиться. Когда молчал, приходилось слышать себя.

К полудню я ненавидел весь двор.

Не потому что они были плохие. Потому что недостаточно плохие.

Очень редкая претензия к людям.

Берест прошёл мимо, остановился, посмотрел на щиты, на ремни, на Малого, который всё ещё дышал обидой.

— Ночь была длинная? — спросил он.

— У всех ночи одинаковой длины.

— Не у всех одинаковые следы под глазами.

— Проверял людей.

— Нашёл?

Я чуть не ответил: “Не того”.

— Не всех.

Берест посмотрел дольше.

— Проверяй быстрее.

И ушёл.

Я проводил его взглядом.

Берест не был дураком. Очень неудобное качество у начальника. Он не знал, но видел, что что-то не так. Если бы я сейчас пошёл к нему и сказал: “Сотник, мне нужно тайно вытащить мать и сестру княжича из подвала за городом, а перед этим скормить одного человека лешему, чтобы допросить голову боярина”, — разговор вышел бы насыщенным.

Коротким, наверное.

Но насыщенным.

Вьюн поймал меня у колодца вечером.

— Ты сегодня всех глазами меряешь, — сказал он.

— Тебя тоже.

— Я мелкий. Мяса мало.

Я медленно повернулся к нему.

Он тут же сделал вид, что смотрит на ведро.

— Просто слово выскочило. Бывает у языка болезнь. Его надо бить, но он увертливый.

— Вьюн.

— Молчу.

— Молчи хорошо.

— Хорошо молчать — дорого.

— Бесплатно полезнее.

Он кивнул.

— Значит, дело плохое.

— Ты не слышал.

— Я вообще глухой, когда надо. Слепой тоже. А за плату могу быть покойником.

— Пока живи.

— Как скажешь, десятник.

Он ушёл.

Не оглянулся.

Именно поэтому потом я пойду к нему. Не к Бересту. Не к боярам. Не к материным “людям рода”, которых я ещё не видел и уже не доверял. К Вьюну, который знал городское дно и умел молчать не от чести, а от выгоды. Честь часто шумит. Выгода умеет закрывать рот.

Но это потом.

Сначала — голова.

И плата.

К ночи я не нашёл никого.

Совсем никого.