Чужое лицо

Глава 23 Усадьба боярина

Старуха кивнула. Мы пошли к реке.

Меринка ночью была чёрной. Лёд у берегов стоял, посередине темнели полыньи, снег на переправе был затоптан санями и людьми. Через реку ходили пешком, пока февраль держал. Не везде, конечно. В Меринку провалиться — удовольствие короткое, зато бодрящее до смерти.

Прямо через Меринку ходили только дураки и те, кого потом весной находили ниже по течению. Старуха вела по бабьей тропе: криво, долго, зато мимо сторожей.

Мы шли почти час.

От одного примёрзшего вешка к другому, мимо старой проруби, вдоль темневших вмерзших жердей. Ветер полз по реке низко и зло. Лёд под ногами иногда потрескивал, и каждый раз я вспоминал, что пришёл сюда не только один, но ещё и после пьянки.

Умный княжич.

Перспективный.

На другом берегу старуха вывела меня к заросшему спуску, потом между огородами, мимо пустых гряд и низких плетней. Февральские огороды выглядели как кладбища для капусты: чёрные палки, мерзлая земля, снег, ямы, в которых можно оставить ногу и достоинство.

Усадьба стояла за высоким тыном, недалеко от боярских дворов. Не дворец, но крепко. Ворота с железными полосами. Сторож у калитки. Две собаки на цепях. Хозяйственные постройки, тёплый свет в окнах, запах дыма и еды. Нормальное богатое место, где люди прячут не только добро, но и грехи.

Провели меня не через главный вход.

Боком.

Через маленькую калитку, потом вдоль стены, мимо кладовой и тёмной конюшни, в боковую дверь. Если в доме действительно прятали жену и дочь Меровича, парадный вход был бы последним местом, куда надо вести сына.

Внутри было тепло.

Слишком тепло после улицы. Я снял шапку, вытер мокрый лоб рукавом. Старуха провела меня по узкому коридору, где горела одна лучина, потом остановилась у двери и постучала: два раза тихо, один раз громче.

Изнутри ответили:

— Веди.

Голос.

Я его не знал.

А Святослав знал.

Не полностью. Не как живой человек, который слышит мать и сразу становится сыном. Скорее как старая рана знает погоду.

Старуха открыла дверь.

Горница была большой.

Не бабья клетушка, не маленькая светёлка для тайных слёз, а нормальная боярская горница: стол, лавки, широкая печь, занавесы, низкие сундуки у стены, полки с посудой, два окна с плотными ставнями. Здесь можно было принимать гостей, прятать разговоры и, как позже выяснилось, устраивать очень бодрые семейные встречи с поножовщиной.

В горнице стояла женщина.

Не молодая. Но и не старая. Лицо бледное, собранное, волосы под тёмным покрывалом, руки сжаты перед собой. Рядом с ней — девочка лет десяти. Худая, большеглазая, в тёплой рубахе, с косой через плечо.

Женщина смотрела на меня.

Долго.

Потом сделала шаг.

— Святослав.

Сказала не как старуха на улице. Не осторожно. Не проверяя.

Так, будто это имя принадлежало ей раньше, чем мне.

Я молчал.

Она подошла ближе, подняла руку, но не коснулась лица. Остановилась в ладони от щеки.

— Лицо другое, — сказала она тихо. — А глаза... нет. Глаза его. И шрам.

Я сам не знал про шрам.

Память Святослава знала.

Маленькая белая полоска у виска, почти под волосами. В детстве упал с лестницы у женской половины, разбил голову о край сундука. Мать тогда ругалась не на него, а на лестницу, сундук, служанку и весь мир сразу. Очень справедливо. Мир виноват почти всегда, просто доказать трудно.

Женщина всё-таки коснулась моего лица.

Пальцы были тёплые.

Я стоял как дурак.

То есть как человек, который два месяца учился считать смерть, а теперь не знает, куда деть руки, потому что перед ним мать тела, в котором он живёт.

Девочка выглянула из-за её плеча.

— Это он? — спросила она.

Женщина кивнула.

— Это твой брат.

Сестра.

Радмила.

Имя пришло само. Не моё. Святославово. Маленькая, крикливая, когда-то совсем мелкая, с вечной ленточкой в волосах. Он помнил её не такой. Младше. Толще. Смешнее. С молочными зубами и привычкой хватать его за рукав.

Теперь передо мной стояла худенькая девчонка с глазами, которые слишком рано научились бояться.

— Ты живой, — сказала она.

Хороший вопрос, если подумать.

Даже не вопрос, а проверка.

— Пока да, — ответил я.

Мать закрыла глаза.

Не заплакала сразу. Просто выдохнула, как человек, который слишком долго держал в себе воздух. Потом обняла меня.

Я не обнял сразу.

Не потому что не хотел. Потому что не знал, имею ли право.

Святослав имел.

Я — не очень.

Тело решило раньше головы. Руки поднялись, легли ей на спину. Она дрожала. Не сильно. Сдержанно. Так дрожат люди, которые долго не могли позволить себе дрожать.

И вот тут я почти поверил.

Не полностью. Полностью я уже давно ничему не верил. Даже себе. Особенно себе.

Но достаточно.

Это было хуже.

Меня посадили за стол.

На столе уже стояли еда и питьё. Хлеб, мясо, пироги, мёд в кувшине, травяной отвар в маленьком горшке. Нормальный богатый стол для поздней тайной встречи: быстро, сытно, без лишней роскоши. Мать сама подвинула ко мне тарелку.

— Ешь. Ты исхудал.

Я посмотрел на мясо и понял, что сейчас умру от сытости.

После десятницкой пьянки в меня можно было положить разве что покойника. И то небольшого. Внутри уже жили мёд, каша, кусок жареного, ещё мёд, плохой тост Сивака и подозрение Рыся про украденную удачу. Места для материнской заботы организм не предусмотрел.

— Не могу, — сказал я. — Ел недавно.

— Хоть хлеба. После льда живот пустой оставлять нельзя.

— Правда не могу.

Радмила подвинула чашу.

— Тогда пей. Мёд греет.

— И пил тоже.

Мать нахмурилась.

— Ты с дороги.

— Я с пьянки.

Сказал — и сам понял, что звучит не очень сыновне. Радмила вдруг прыснула, закрыла рот ладонью. Мать посмотрела на неё, потом на меня, и у неё впервые дрогнули губы.

— Десятник, — сказала она. — Уже пьянки.

— Должность требует жертв.

— Жертвы обычно приносят богам.

— У нас десятникам. Разницы мало, только боги реже требуют закуски.

Она улыбнулась.

И стало больно.

Потому что память Святослава знала эту улыбку.

Дальше говорили долго.