Страница 86 из 117
— Десятник Нечай. Пока. Если Косарь встанет и сможет говорить, посмотрим. Если ты докажешь, что я ошибся, сниму. Если сильно ошибся — повешу. Если справишься — получишь больше работы. Не радуйся.
— Не успел.
— И не начинай.
Вот так я стал десятником.
Без песен. Без княжеского меча на плече. Без торжественного обхода строя.
Сотник устал, лекарь хотел спать, Рябой чесал щетину, за стеной кто-то блевал после боя, а в углу капала кровь с чужого ремня.
Прекрасная церемония.
Очень соответствующая должности.
Десяток перетряхнули утром.
Не весь, но достаточно, чтобы стало понятно: теперь это уже не остаток Косаря, а моя будущая головная боль.
Рябой остался.
— Поздравляю, — сказал он.
— Не похоже.
— А я не поздравлял. Я предупредил. Теперь если люди сдохнут, это будут твои люди. Привыкай.
Вьюн тоже остался.
— Десятник Нечай, — сказал он, пробуя слова на вкус. — Звучит как болезнь.
— Лечится?
— Обычно смертью. Но мы попробуем народные средства.
Гридя подошёл серьёзный.
— Доля больше будет?
Я посмотрел на него.
— Что?
— У десятника. Доля больше?
Вьюн закрыл лицо ладонью.
— Человек думает о будущем. Не мешай.
— Если выживешь, будет больше, — сказал я.
Гридя кивнул.
— Тогда я буду очень стараться.
Вот за это я его и не любил.
Трудно держать дистанцию с человеком, который так честно хочет старую кобылу.
К нам добавили четверых новых.
Двое бывших бандитов из тех, кого взяли в прошлых вылазках. Один злой, короткий, с руками мясника. Второй длинный, молчаливый, с глазами, в которых постоянно считались выходы. Ещё двое из других десятков: не самые послушные, зато крепкие. Один любил лезть вперёд раньше приказа. Второй, наоборот, стоял как пень, но пень полезный — его трудно сдвинуть.
Тупых, ленивых и совсем мягких от нас убрали.
Не из жалости. Просто в моём десятке теперь собирали тех, кого можно либо сделать опасными, либо быстро закопать. Очень удобный отбор. Почти как в ремесленную школу, только выпускной экзамен с топорами.
Косаря довезли живым.
В Мерове его забрали лекари. Стрелу вынули уже там. Говорили, орал так, что один ученик лекаря упал в обморок. Значит, Косарь был жив и продолжал воспитывать слабых даже без слов.
К вечеру я смог к нему зайти.
Лицо замотано. Один глаз открыт. Второй скрыт повязкой. Рот стянут, говорить он не мог. Да и хорошо. Не всякому человеку надо давать голос сразу после того, как ему в лицо прилетела стрела.
Он увидел меня.
Я стоял у двери и чувствовал себя идиотом.
— Десяток дали мне, — сказал я.
Косарь смотрел.
Молчал.
Потом медленно поднял руку и ткнул пальцем мне в грудь.
Потом в сторону двора.
Потом сжал кулак.
Смысл я уже знал.
Не просри.
— Постараюсь, — сказал я.
Он посмотрел так, что стало ясно: “постараюсь” — слово для слабых.
— Не просру, — исправился я.
Косарь моргнул.
Возможно, одобрил.
Возможно, просто хотел спать.
Я вышел на двор уже ночью.
Леонтий ждал у стены.
— Ты получил то, чего боялся, — сказал он.
— Не получил. Выдали под расписку, без права отказаться.
— Теперь они твои.
— Не начинай.
— Уже поздно не начинать.
Я посмотрел на двор. На казарму. На людей, которые теперь будут ждать моего голоса. На Вьюна, который у дверей пытался объяснить новому мяснику, почему воровать у своих — плохая идея, если вокруг слишком много людей с ножами. На Гридю, который пересчитывал деньги. На Рябого, сидевшего у бревна с таким видом, будто он всю жизнь знал, что я вляпаюсь.
Я думал, что не хочу новых своих.
Получилось, как обычно.
Меня никто не спросил.
Просто дали десяток: Рябого вместо совести, Вьюна вместо головной боли, Гридю с его проклятой кобылой, четырёх новых бедствий, пару старых и приказ держать.
А ещё где-то там ушёл сухой волхв с железкой, от которой моя мера стала мёртвой, а Леший — обычным скулящим стариком.
То есть теперь у меня были люди, которых надо спасать, и враг, рядом с которым я мог не спасти никого.
Хорошее повышение.
Сразу видно — карьерный рост.