Чужое лицо

Борята подписал. Берест поднял отряд. Мы пошли.

Семь десятков.

Не все, что были у Береста, но достаточно. Двое конных десятков ушли раньше и шире, через старую мельничную дорогу. Один десяток оставили с санями, запасными копьями и лекарем у развилки. Не потому что их берегли как детей, а потому что без тыла, саней, воды, перевязок и запасного древка даже самый храбрый отряд быстро превращается в толпу с хорошими намерениями.

Берест не был дураком.

В отряде вообще дураки долго не командуют. Их или снимают, или хоронят, или сначала хоронят тех, кто им верил, а потом уже снимают. Берест людей считал. Не как добрый отец, конечно. Как хозяин считает хороший инструмент: дорого стоит, долго точить, жалко ломать по глупости.

Наш десяток поставили ближе к левому краю.

— Удачливых опять туда, где грязь по колено, — сказал Вьюн, поправляя ремень.

— Радуйся, — сказал Рябой. — Могли поставить туда, где по горло.

Гридя проверил кошель за пазухой.

— Если я помру, деньги...

— Не помрёшь, — сказал я.

Он посмотрел на меня серьёзно.

— А если всё-таки?

Вьюн вздохнул.

— Тогда я куплю тебе кобылу. Посмертно. Очень красивую. Сам буду на ней ездить и вспоминать тебя добрым словом.

— Не надо тебе мою кобылу.

— Вот видишь, как сразу захотел жить.

Косарь обернулся.

— Хватит кобылить. Нечай, слушай сюда.

Я слушал.

— Длинные в тесноту не тащим, — сказал он. — Между дворами сами себя ими перетыкаем. У кого топор — топор. У кого меч — меч. Короткие копья вперёд только там, где есть место. Вьюн, если полезешь один, я тебя на месте оставлю. Рябой, край твой. Гридя — центр, щит держишь и не думаешь.

— А если надо? — спросил Гридя.

— Не надо.

Хороший приказ. Короткий. Почти философский.

Длинные копья оставили у саней и у тех, кто держал открытую дорогу. Против конницы, против мёртвых, против того, кто идёт строем на тебя издали, длинное древко — вещь полезная. В тесном дворе, где из-за плетня может выскочить мужик с топором, а другой схватит тебя за щит и повиснет всем весом, длинное копьё быстро становится дорогой палкой, за которую враг тащит тебя мордой в грязь.

Очень обидно умереть от собственной правильной подготовки.

Леший, естественно, тоже увязался.

На этот раз никто не делал вид, что его не видит. Его видели. Косарь видел, Рябой видел, Вьюн видел, даже Малой видел и поэтому старался смотреть в другую сторону.

Леший шёл по краю дороги, грязный, сутулый, в чужой шубе, с палкой через плечо. Простой человек. Псих. Колдун. Старик с дурными глазами, который считал себя лешим и иногда делал такое, после чего очень хотелось согласиться и не спорить.

Косарь покосился на него.

— Твой дед опять за нами?

— Не мой.

— Тогда почему идёт за тобой?

— У него вкус плохой.

— Если он в бою под ноги полезет, я его оттащу за бороду.

Леший услышал. Оскалился.

— Бороду тронешь — пальцы забудут, как расти.

Косарь остановился и посмотрел на него так, как смотрят десятники на полезных, но лишних людей.

— Дед, пока ты рядом с нашим строем, ты либо слушаешь, либо лежишь. Понял?

Леший криво наклонил голову.

— Десятник храбрый.

— Десятник занятой. Храбрость потом.

— Леший запомнил.

— Вот и молодец. Нечай, держи своего психа.

— Не мой.

— Все так говорят.

Деревня была даже не деревня.

Три двора вдоль старой лесной дороги, овин, длинный сарай, скотный загон, банька у ручья, два плетня, сад с голыми яблонями и Гнилой овражек слева. Место не для боя, а для того, чтобы в нём спотыкаться, цепляться щитом за жерди, терять строй, ругаться и получать по голове из-за угла.

То есть прекрасное место для засады.

Дым шёл от сарая, но открытого пожара не было. Скотина ревела в загоне. У колодца стояли связанные люди. Две женщины сидели прямо в снегу, прижимая детей. Один старик лежал у плетня лицом вниз. На спине у него отпечатался сапог.

Видимых врагов было немного.

Слишком немного.

Человек двадцать шарили по дворам, тащили мешки, ругались, гнали скотину. Пятеро у колодца держали связанных. У сарая мелькали ещё. Настоящие морановичи держались ближе к дороге в лес, не лезли в дома, не брали добычу сами. Стояли кучнее, оружие при себе, щиты не бросили. Вот их стоило считать. Остальные — шум. Опасный шум, но всё-таки шум.

Берест не полез сразу.

Конных он не бросил в дворы — там бы они только мешали и ломали ноги коням. Они ушли правее, к лесной кромке, чтобы закрыть отход. Один десяток остался у дороги и саней. Два пошли к правому двору, где плетень был ниже. Ещё один — через сад, короткими перебежками, щитами от возможных стрел. Нашему десятку достался проход между длинным сараем и овражком.

Хорошее место.

В плохом смысле.

Если враг полезет к лесу с добычей или попытается ударить во фланг тем, кто чистит дворы, он пойдёт через нас. Проход узкий: троим тесно, двоим нормально, одному страшно. Слева овражек с кустами, справа стена сарая, под ногами грязный снег, солома и навоз.

Косарь осмотрел место и кивнул.

— Здесь стоим. Не гонимся. Не растягиваемся. Кто за щит хватает — пальцы ему в землю. Вьюн, твоя радость.

— Пальцы или земля?

— Оба.

— Щедро.

Мы встали.

Не стеной, как это любят изображать на красивых картинках, где люди с щитами превращаются в забор. Живой ряд не забор. Если встать слишком плотно, сам себе мешаешь. Если слишком широко — между вами пролезут и порежут. Держать надо так, чтобы сосед мог прикрыть, но не мешал ударить.

Косарь это знал. Рябой знал. Я учился.

Гридя стоял в центре с щитом и коротким копьём. Ломоть рядом с ним. Малой чуть сзади, потому что Малой в первом ряду быстро становился большой проблемой. Вьюн ниже, сбоку, с ножом и коротким щитком. Его задача — не геройствовать, а резать тех, кто полезет под щит, схватит ремень, упадёт у ног или решит, что внизу безопаснее.

Очень грязная работа.

Вьюну подходила.

Сначала всё пошло нормально.

Десятки Береста вошли во дворы, не ломая порядок. Падальщики завопили, побросали мешки, часть бросилась к лесу, часть — к связанным, чтобы прикрыться людьми. Один попытался зарубить старика у колодца, но получил стрелу от городского лучника в грудь и сел, удивлённый чужой невежливостью.

Рядом с овином появился волхв.