Чужое лицо

После пяти смертей он стал тяжелее. Не светился, не дымился, не делал ничего, что можно было бы показать пальцем. Но я чувствовал его так ясно, будто под ребра положили горячий камень.

Вьюн плескал воду себе на лицо и молчал.

Это тоже было непривычно.

Обычно он молчал только с набитым ртом или когда Косарь смотрел прямо на него. Сейчас он сидел на другой лавке, тёр руки до красноты и старался не смотреть на меня.

Старался слишком заметно.

— Что? — спросил я.

Он вздрогнул.

— Ничего.

— Тогда мойся.

— Моюсь.

Косарь стоял за дверью. Не входил, но уходить не собирался.

— Там, в проходе, сколько было? — спросил он через дверь.

Я выжал тряпку.

— Пятеро.

— Все?

— Все.

За дверью стало тихо.

Потом Косарь сказал:

— И вы двое пришли сами.

— Как видишь.

— Вьюн, ты хоть одного?

Вьюн промолчал.

— Я спросил, — сказал Косарь.

— Нож выбил, — ответил Вьюн. — Одному.

— И?

Пауза вышла длинной.

— Нечай добил.

Косарь ничего не сказал.

Я почувствовал его молчание лучше любого вопроса.

Потом он бросил через дверь:

— Домоетесь — спать. Два часа. Потом на двор. Оба. Если сдохнете от недосыпа, я скажу, что так и было.

— За что? — спросил Вьюн слабым голосом.

— За баб.

Дверь хлопнула.

Вьюн долго тёр шею, хотя крови там не было.

— Ты что прячешь? — спросил он вдруг.

Я медленно повернул голову.

Он сразу поднял руки.

— Не так. Я не спрашиваю. То есть спрашиваю, но не чтобы знать. Просто ты всё время отворачиваешься.

— Шрамы.

— Я видел шрамы.

— Не эти.

Он посмотрел на стену.

— Понял. Не видел. Не спрашивал.

— Молодец.

— Я сегодня очень умный.

— От страха.

— Да, — сказал Вьюн. — От страха.

Спали мы мало.

Я лёг на свою лавку уже почти при свете. В казарме храпели, стонали, кто-то ругался во сне. Вьюн лёг через проход, отвернулся к стене и не пошевелился до самого подъёма. Не знаю, спал ли. Я — нет. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел, как он стоит у стены с поднятыми руками, а я уже выбираю, куда ударить.

На двор нас выгнали после короткого отдыха.

Отряд ещё не пришёл в себя после боя, но отдых закончился. День премии прошёл. Пиво выветрилось. Кости ныли. Раны тянули. Теперь снова работа.

Косарь поставил наш десяток отдельно.

— Длинные копья, — сказал он. — Щиты. Ряд.

Люди застонали не вслух, но лицами.

— Кто хочет жаловаться — шаг вперёд, — добавил Косарь.

Никто не шагнул.

Началась муштра.

Не красивая. Не такая, где люди одновременно поворачиваются, будто их один верёвкой дёргает. У нас всё было грубее. Встать плечом к плечу. Не выставлять копьё соседу в ухо. Не отводить щит так, чтобы открыть живот. Не пятиться, когда на тебя давят. Делать шаг назад всем рядом, а не каждому отдельно. Падать — в сторону, а не под ноги своим.

Гридя путал правую и левую, когда уставал. Малой слишком рано вытягивал копьё и быстро выдыхался. Вьюн после ночи был тихим и оттого работал лучше обычного. Рябой молча поправлял соседей древком — не сильно, но так, что запоминали. Ломоть держал щит крепко, зато забывал двигать ноги. Осташ злился на каждую ошибку и от злости ошибался чаще.

Я тоже ошибался.

Меч на поясе не делал меня мечником. Когда Рябой взялся снова показать мне простую связку, он три раза подряд выбил у меня клинок.

— Ты всё ещё дерёшься так, будто меч — это длинный нож, — сказал он.

— А он не длинный нож?

— Для тебя пока палка с острым краем.

Он поднял мой меч с земли, протянул рукоятью вперёд.

— Не хватайся за него, как за горло должника. Дай железу ход. Ноги ставь раньше руки. Если рука пошла одна, ты уже проиграл.

— Покажи ещё.

Рябой посмотрел на меня внимательнее. Обычно люди после третьего выбитого меча начинают злиться или оправдываться. Я не оправдывался. Мне надо было научиться.

Он кивнул.

— Смотри.

Показывал он без лишних слов. Короткий шаг. Поворот бедра. Клинок не рубит сам по себе — его ведёт всё тело. Ошибка у меня была та же, что с конём: тело Святослава что-то помнило, я мешал. Когда переставал думать слишком много, получалось лучше. Стоило решить “сейчас правильно” — всё разваливалось.

С луком было хуже.

Я мог попасть в щит на близком расстоянии. Иногда. Если щит стоял спокойно и не издевался. Вьюн после второго моего промаха оживился настолько, что забыл бояться.

— Нечай, может, тебе дать лук побольше? Чтобы если не попадёшь стрелой, хоть самим луком добил.

Я посмотрел на него.

Он сразу вспомнил ночь и опустил глаза.

Плохо.

Я не хотел, чтобы он всю жизнь вздрагивал от каждого моего взгляда.

— Дай свой, — сказал я.

Вьюн осторожно протянул лук.

Я вложил стрелу, натянул, прицелился и промазал ещё хуже.

Рябой хмыкнул.

Вьюн не выдержал. Сначала зажал рот, потом всё-таки фыркнул.

— Ладно, — сказал я. — Живой.

— Кто? — спросил он.

— Ты.

Он понял. Не сразу, но понял. И кивнул.

Косарь видел это. Косарь видел вообще слишком много.

После полудня меня вызвали к сотнику.

Берест сидел в длинной избе, где обычно считали припасы и ругались из-за потерь. На столе лежали две восковые таблички, нож, кружка остывшего взвара и ремень с чужой пряжкой. У стены стоял бородатый волхв. Тот самый, что нёс голову Числобогова мертвеца. Молодого рядом не было.

Мне это не понравилось.

Берест показал на лавку.

— Садись.

Я сел.

Не слишком близко к столу. Не слишком далеко. Сулицы при мне не было — её оставили с оружием у входа. Это тоже не понравилось.

Берест постучал пальцем по столу.

— В деревне ты мертвеца сулицей положил.

— Положил.

— Другие копья его не брали.

— Брали. Просто плохо.

— Не играй словами.

Он не злился. Пока. Говорил устало, но ровно. Человек, который за день выслушал слишком много вранья и теперь заранее не любит любое новое.

— Мне сказали, что мертвец шёл на копья, пока ты не ударил. После твоего удара лёг и больше не встал.

— Так было.

— Почему?

— Если бы знал, уже сказал бы.

Бородатый волхв у стены чуть шевельнулся.

Берест заметил.

— Ты можешь научить других?

— Бить сулицей? Могу.

— Не прикидывайся дурнее, чем есть.

— Тогда нет. Не могу научить тому, чего сам не понимаю.