Страница 23 из 117
Ждан усмехнулся, но без веселья.
— А ты, небось, уже думаешь, какую награду за него получишь?
Старший продолжал смотреть на меня.
— За его голову дадут больше, чем вся ваша деревня стоит. Подумайте, сиволапые.
— Ты считаешь, мы его сейчас свяжем и станем ваших друзей ждать? — спросил Ждан. — Ты сам дурак или нас за таких принял? Ваши сначала всех стрелами посекут, а потом уже разбираться будут, кто кого предал. И вообще… Ну тебя… Это… как его… А! Иуда!
— Почти в тему, — пробормотал за моим плечом Леонтий.
Буряй поднял с саней верёвку.
— Вяжем?
Ждан посмотрел на него так, словно тот предложил посадить в сани три горящие избы.
— И куда мы их денем? На колени посадим? Этот с плечом свалится. Этот с ногой будет орать на всю дорогу. А старый ещё кого-нибудь укусит из вредности.
— Тогда отпустим?
— Буряй, тебя сегодня вроде по голове не били. Ты почему такую чушь несёшь?
— Умный — предложи лучше.
Ждан открыл рот, но ничего не сказал. Потом сплюнул в снег.
— Ненавижу, когда не могу придумать хорошей гадости.
Нечай стоял у лошадей и всё ещё держал бурдюк. Молодой велесович смотрел на воду, но больше не просил. Злой раненый хрипел и скалился сквозь боль. Старший лежал спокойно, словно всё происходящее его не касалось.
А я думал.
Добить их было бы быстро. Практично. И полезно для метки.
Если я убью их ради запаса, то сумею найти достаточно слов, чтобы оправдаться перед самим собой. Они враги. Они пришли за моей головой и почти открыто это сказали. Если оставить их живыми, они расскажут, куда мы направились. Их товарищи уже скачут за подмогой. А смерть этих троих, возможно, завтра спасёт Буряя, Ждана или Нечая.
Князь не имеет права быть мягким.
Война уже началась.
Все эти слова были правильными. Настолько правильными, что от них становилось особенно мерзко.
— Дядька, — поторопил Буряй.
Он стоял с верёвкой в руке и ждал приказа.
Ждан молчал.
Нечай держал бурдюк и смотрел на молодого велесовича.
Раненый с простреленной ногой тяжело дышал и по-прежнему ухмылялся, хотя улыбка давно превратилась в болезненный оскал.
Старший смотрел прямо на меня. Без просьбы, без вызова, почти со скукой человека, который слишком многое успел увидеть и теперь не собирался удивляться даже собственной смерти.
Я посмотрел на верёвку в руке Буряя.
Потом на сулицу в своей.
Под рубахой, рядом со знаком Числобога, лежал медвежий клык. Знак, как всегда, когда не работал и не пожирал чужую смерть, молчал.
Старший велесович проследил за моим взглядом.
И только тогда в его спокойных, всё повидавших глазах я наконец заметил тень страха.