Чужое лицо

Капюшон низко, шарф выше носа. Лицо прятать я уже умел. Скоро, наверное, смогу преподавать: “Как быть княжичем и не попасться с головой боярина, колдуном и намерением добыть человека для обряда”. Курс короткий, практический, выпускники редко доживают.

Велесовичи шли от торга к старым складам.

Смеялись тихо.

Один сказал что-то про Боряту. Второй ответил, что город ещё “не прожёван”. Третий хмыкнул.

Хорошо.

Спасибо.

Не то чтобы эта фраза делала их кормом. Но совести стало чуть удобнее стоять.

Они свернули в узкий проход между двумя заборами. Подворотня была мерзкая: снег, замёрзшая лужа, навес, старые доски у стены, тень от сарая. Идеальное место для убийства. То есть место, после которого любой нормальный человек должен сделать выводы о своей жизни и больше туда не ходить.

Я ускорился.

Первого убил сзади.

Не честно.

Зато быстро.

Левая рука на рот, нож под ребро вверх, туда, где кольчуга под кафтаном расходилась у бока. Он дёрнулся, ударил локтем назад, но я уже толкнул его вперёд на широкого.

Метка под рубахой приняла смерть.

Тихо.

Без радости.

Рыжий не стал ловить товарища. Хороший боец. Он оттолкнул падающее тело, выдернул меч и шагнул боком, закрывая проход. Молодой уже уходил вправо, вытаскивая короткий топор и нож.

Не испугались.

Не заорали.

Не спросили “кто здесь”.

Просто начали меня убивать.

Очень профессионально.

И очень неприятно.

— Кто? — коротко спросил рыжий.

— Поздно, — сказал я.

Он ударил.

Не широко. Не красиво. В руку, чтобы выбить меч. Молодой одновременно пошёл ниже, к бедру. Я отступил, отбил первый удар, но второй прошёл почти по ноге. Топор распорол ткань, холод сразу коснулся кожи.

Двое в тесной подворотне.

Один давит сверху и сбоку. Второй режет низом и держит нож для живота.

Я отступил ещё.

Сапог скользнул по замёрзшей луже.

Рыжий увидел.

Улыбнулся.

Вот тогда я понял, что сейчас будет плохо.

Он ударил не туда, куда смотрел. Меч пошёл по руке, будто снова хотел выбить, но в последний миг довернул к шее. Я поднял клинок, поймал удар, и молодой тут же вошёл под меня. Нож скользнул под рёбра.

Боль ударила белым.

Горячим.

Коротким.

Я попытался вдохнуть и не смог.

Мир качнулся.

Леонтий! — хотел крикнуть я.

Не успел.

Метка рванула.

Не далеко.

На несколько ударов сердца.

Подворотня хрустнула, как лёд под ногой.

И снова рыжий передо мной.

Снова молодой смещается вправо.

Снова лужа ждёт.

Теперь я знал.

Удар по руке — ложь.

Доворот к шее.

Молодой — под рёбра.

Лужа — предатель.

Как приятно, когда предательство можно использовать повторно.

Я не отступил на лёд.

Шагнул вперёд.

Под рыжего.

Его меч пошёл к моей шее, но я уже был ближе, чем он рассчитывал. Удар потерял силу, скользнул по плечу. Больно, но не смертельно. Я врезался в него корпусом, прижал к забору и ударил ножом ниже ремня, под кольчугу.

Рыжий выдохнул.

Молодой уже бил.

Но я знал.

Топор снизу. Нож к рёбрам.

Я бросил нож, поймал его руку с топором своим предплечьем — больно, скользко, но успел — и ударил его лбом в переносицу.

Очень плохой приём.

Больно обоим.

Зато он моргнул.

Этого хватило.

Я коленом врезал ему в живот, рукоятью меча — по виску. Он качнулся, но не упал. Крепкий. Я ударил ещё раз. И ещё.

На третьем он рухнул в снег.

Живой.

Оглушённый.

Рыжий пытался подняться, зажимая живот.

Я не дал.

Ударил мечом сверху, коротко, в шею между шапкой и воротом. Он дёрнулся и затих.

Метка взяла вторую смерть.

Тоже тихо.

Тоже тяжело.

Будто под рубаху положили тёплый камень и сказали: носи, сам хотел.

Я стоял в подворотне, дышал ртом и слушал, как где-то рядом капает кровь.

Первый лежал у входа.

Рыжий у забора.

Молодой — у моих ног.

Живой.

Нужный.

Леонтий стоял у стены.

— Ты победил, — сказал он.

— Не благодаря тебе.

— Да.

— Гордишься?

— Нет.

— Я тоже.

Он посмотрел на оглушённого.

— Ещё можно остановиться.

— И что? — спросил я. — Вернуть его друзьям? Извиниться? Сказать, что случайно подкрался с ножом?

— Можно не отдавать его.

— Тогда голова сгниёт.

— Да.

— Мать останется там.

— Возможно.

— Ты очень любишь это слово.

Леонтий закрыл глаза.

— Я люблю человека. Даже когда не хочу.

— Завидую.

— Нет.

— И правильно.

Из темноты вышел Леший.

На этот раз именно вышел.

Без прыжка, без воя. Тихо. Слишком тихо. Глаза у него блестели, нос тянул воздух. Он посмотрел на убитых, потом на оглушённого молодого.

— Этот?

— Этот.

Леший присел рядом.

Понюхал.

Молодой застонал.

Леший оскалился.

— Велесов щенок. Горький. Сильный. Годится.

— Не рассказывай.

— Нечай не спрашивает.

— Вот и молчи.

Леший схватил молодого за ворот и потащил в темноту.

Тот начал приходить в себя. Дёрнулся. Захрипел. Попытался упереться ногами в снег.

Я сделал шаг.

Леший остановился.

Не обернулся.

— Не смотреть.

— Я не—

— Не смотреть, — повторил он другим голосом.

Без кривлянья.

Я остановился.

Леший потащил велесовича дальше.

Тьма за сараем приняла их обоих.

Пару мгновений было слышно, как тело волочится по снегу.

Потом ничего.

Я остался с двумя трупами и Леонтием.

Очень достойная компания.

Надо было спрятать тела.

Леонтий не помог.

Не из вредности. Из принципа. Он стоял у забора, бледный и неподвижный, и смотрел так, что мне хотелось бросить всё, лечь рядом с рыжим и притвориться третьим трупом. Может, тогда вопросов стало бы меньше.

Я сам перетащил первого за штабель досок.

Потом рыжего.

Он оказался тяжёлым.

Мёртвые вообще всегда тяжелее, чем должны. При жизни человек носит себя сам. После смерти всё приходится тащить другим. Очень характерно.

Кровь засыпал снегом.

Следы затёр сапогом.

Получилось плохо, но до утра сойдёт. А утром, если повезёт, кто-нибудь решит, что велесовичи напились, подрались и ушли умирать в плохое место. Если не повезёт, начнут искать убийцу.