Страница 57 из 81
Немир прыгнул на предателя с места, без разбега и раскачки. Радим ударил его рукоятью по лицу, потом ножом в плечо. Немир не остановился. Врезался в него всем телом. Обрубок руки прошёл под ремень, зубы сомкнулись на шнуре.
Радим впервые закричал, будто ему тоже откусывали ухо, как я тогда в Волчьих Лядах. Немир рванул головой и костяной знак сорвался с шеи старого дружинника. Только вот в чьей он на самом деле дружине состоял?
Кость скользнула по снегу прямо к Микуле, оставляя тёмную черту из свежей жертвенной крови. Микула упал на бок и накрыл её ладонью.
Потом мёртвые буквально захлестнули Немира своими телами. И Радима тоже.
Я бросился на помощь нашему проводнику.
Очередной мертвец встал передо мной. Я ударил его мечом по шее. Меч вошёл на ладонь и намертво застрял. Я ударил коленом в то место где раньше был пах, скорее по привычке. Результата ожидаемо не последовало.
Микула держал знак. Кость была в крови Радима. Парень достал нож и стянул левую рукавицу.
— Не надо! — крикнул я.
— Н-надо.
Он зажмурился, полоснул ладонь и залил кость собственной кровью
Ничего не произошло, мертвые, как перли вперед, так и продолжали переть.
Мертвец схватил меня за горло. Я ударил его головой в лицо. Череп треснул, но руки не отпустили.
Микула поднял знак обеими руками. Кровь стекала по костяным резам.
— Роооооод!
Знак зашипел. Кровь Радима в бороздах почернела, пошла пузырями. Запахло мокрой золой. Курганы замолчали не сразу. Сначала остановились ближайшие к Микуле мертвецы. Потом те, что держали меня. Потом дальние.
Мёртвые начали уходить. Нет, они не убегали в панике, а шли степенно, почти торжественно. По пути подбирали свои отвалившиеся кости и помогали застрявшим неудачникам.
Мертвец, который держал моё горло, разжал пальцы и пошёл прочь. Я упал на колено глотая морозный и такой вкусный воздух. Метка меры молчала, но уже не была пустой и холодной.
Микула тоже упал. Не от раны — будто из него вынули распорку, державшую спину. Я успел поймать его за ворот.
Глаза у него были открыты, но он явно не понимал, где мы, кто я, и кто такой он сам. У парня был сильный шок. На ладони вокруг пореза кожа посерела тонким кольцом. Тёмная жилка под ухом на миг стала почти чёрной. Потом снова посерела.
Леонтий стоял прозрачнее обычного.
— Тебя задело? — спросил я.
Он ответил не сразу.
— Звало.
— В курган?
— Нет. Не знаю. Как объяснить… Чтобы такое понять, нужно быть уже мертвым.
Больше он ничего не сказал.
Немира я нашел не сразу.
Сначала ушли последние мёртвые. Потом на земле осталась куча крови, разорванной овчины и тела. Он лежал лицом вниз. Плечо вывернуто. Бок раздавлен. Шея под неправильным углом.
Микула хотел подойти, но я остановил.
— Не надо. Здесь ты уже не поможешь.
Он всё равно обошёл меня и сел рядом с Немиром на колени. Лица не коснулся. Только положил ладонь на снег возле плеча. Потом снял с пояса свой маленький нож — тот, что взял для трав, верёвок и крови. Положил рядом с Немиром. Посмотрел на тело, и взял нож обратно.
— Н-нельзя, — сказал он глухо. — Нам ещё...
За курганным камнем застонал Радим. Живой, иуда. Мёртвые его изодрали, но не добили. Лицо полосами, грудь пробита, рука висит на обрывке кожи.
— Княжич... спаси...
Я подошёл и приставил нож ему под подбородок.
— Почему?
Радим сглотнул кровь.
— Морановичи…
— Это и так понятно. Сколько ваших на дороге?
— Много... И не только наши… Сами морановичи… велесовичи…
— Как ты узнал, где нас ждать?
— След... широкий. Мор. Поп. Мальчишка. Немой. Сани с черепом... Вас многие видели… на дороге… Я не знал… нас много… везде ищем…
Он закашлялся. Кровь потекла по подбородку.
— Таким следом... только слепого не привести…
— Ты присягал Меровичам.
— Слова... живым. Кость... Моране.
— Курганы должны были убить нас?
— Держать. Болезнь дозреет... Морана сама возьмёт…
Больше он ничего сказать не мог, только булькал кровью.
Я ударил ножом в его сердце. Он так и так умрет, а моему знаку не повредит запас смертей. Радим выдохнул. Знак принял смерть, как положено. Значит, снова заработал.
Я взял торо. Нужно было рубить головы мертвым. Микула уже не спорил. Просто, когда я поднял топор, он отвернулся. Потом заставил себя повернуться обратно. Волхв, если он настоящий волхв, должен смотреть в глаза своим страхам.
Мои руки дрожали не от жалости, а от усталости и морального истощения. И от того, что я понимал: если оставить тела целыми, Морана может сделать с ним то, что уже делала с другими. А Немир заслужил посмертный покой.
Леонтий стоявший рядом одобрительно кивнул.
— Лучше так. Рая небесного ему не видать, но и дьяволица языческая его не получит.
Я кивнул и ударил. Потом я рубил голову Радиму. Уже без всяческих сантиментов.
Сани было уже не спасти. Полоз сломан, борт треснул, ось ушла. Лошадь лежала рядом и не дышала. Череп с шеста валялся в снегу, забитый белым и красным. Из их обломков сложили костёр и положили Немира в середину. Радима — отдельно, на край, без почёта. Пусть обгорит как сумеет, остальное весной само сгниет.
Микула попытался сказать что-то над Немиром.
— И-именем Р-рода...
Речь не слушалась. После того удара по голове, заикание все еще не прошло, хотя парень и тренировался постоянно. Он сжал кулаки, из разрезанной ладони снова выступила кровь.
— П-пусть...
И всё. Слова будто отказывались выходить из его горла.
Тогда Леонтий прочел целую проповедь или длиннющую молитву над телом. Правда мы с Микулой совсем ничего не поняли, потому что говорил он на своем языке. Но Микула все равно благодарно кивнул, а мертвому Немиру, полагаю, было пофиг.
Я поджёг сани. Сухое дерево занялось быстро. Огонь пошёл по полозьям, борту, старым ремням. Дым поднялся прямо, потом ветер потянул его к курганам.
Череп у костра стукнул зубами от жара. Я поднял его, подумал и положил в огонь. Хватит. Череп больше не предупредит никого и никого на нас не наведет. Когда костёр догорел, мы собрали то, что могли унести. Много осталось: мука, овчины, часть оружия, часть трав, хоз инвентарь.
Кобыла Радима стояла неподалёку. Не ржала, не била копытом, не смотрела на курганы.
- Хорошая лошадка, - сказал я и похлопал ее по шее. Лошадь покосилась на меня черным глазом и всхрапнув тряхнула гривой. Ну, хоть не укусила, и то хлеб.