Чужая стезя

Глава 11 Круг без согласия

Я побежал. Не туда, куда вели следы. Потому что никаких следов не было.

У костра остался один отпечаток босой ступни. Один. Без второго. Без волока. Без крови. Без Микулиного шага рядом. Я рванул между деревьями.

Через двадцать шагов дыхание стало серым, левая рука перестала слушаться, а снег под ногами потемнел. Я упёрся плечом в сосну. Там, где ладонь коснулась коры, проступила белёсая плёнка.

Под ногтями снова выступил серый налёт. Я соскрёб его ножом. Он появился снова.

— Потом, - решил я.

Справа мелькнуло тёмное. Я бросился туда, упал на колено, разгрёб снег. Сухая ветка.

— Микула!

Ответа не было.

Я сделал ещё несколько шагов и остановился. Лес был целый. Ни сломанной ветки, ни примятого куста, ни следа. Шнурок дёрнулся.

Из серого дыхания выступило лицо Леонтия. Бледное, рваное. Возле привала его глушило почти полностью, но чем дальше я уходил, тем лучше он проступал в реальности.

— Жив, — сказал он.

— Где?

— Его переставили. Ты в тавлеи играешь? Как шашку.

— Куда?

Он повернулся к елям.

— Туда.

Я побежал.

Снег скоро стал слишком ровным: ни звериных следов, ни птичьего шума, ни обычного лесного шороха. На нижней еловой лапе висел клочок серой шерсти. Под корнем лежал волчий клык, перевязанный кожаной полоской. Рядом отпечаталась большая лапа с косой чертой.

Велесовы. Какие интересные звери. Прямо столько улик. Что глупый человек точно увидел и понял, что это именно они. Я шагнул к отпечатку.

— Стой, — сказал Леонтий.

Я присел. Сверху снег был свежий. Под ним наст примят сапогом, а вовсе не звериной лапой. Клык привязали недавно.

— Ложный след, — сказал я.

Леонтий показал правее.

Между двумя елями нашлась яма под лапником. Я сунул руку внутрь. Снег был слежавшийся, продавленный телом. Кто-то сидел здесь долго. Смотрел прямо на наш костёр. В яме лежали уголь, крошки хлеба, ворсинка верёвки. У корня остался след сапога.

Нас пасли. Пока мы спали, кто-то сидел здесь, мерз и ждал.

— Борята? — спросил Леонтий, которому мы уже успели рассказать нашу предысторию.

— Его люди. Или те, кому он продал дорогу.

— Микула жив, — сказал Леонтий. — Он меня к шнурку привязывал. Я теперь чувствую его сердце.

— Тогда быстрее.

Я побежал. Леонтий рвался рядом белыми клочьями. Я дважды падал. Слева мелькнуло красное. Я бросился туда. Короткий волосок красной нитки. Под ним снег был серым, но в крошечном кружке виднелась живая земля. Я спрятал ворсинку за пазуху.

Мы пошли еще быстрее.

Лес стал тише. Ветки висели неподвижно. Снег не скрипел под ногами, а глухо проминался.

Впереди выросли три ели из одного корня. Между ними — круг тёмной земли без снега. На коре зарубки.

Три тройки в столик. Три таких столбика У края круга темнел тот же босой след. Снова один, без пары.

Леонтий стал видимее. Его лицо наконец держалось.

— Там уже не наш мир, — сказал он. – Я вижу.

- А какой?

- Похожий. Но другой.

Я шагнул в круг. Снег пропал. Меня бросило вперёд. Я ударился плечом о корень, перекатился и вскочил уже в другом лесу. Сером.

В центре поляны горел костёр. Не яркий. Серый как и все здесь, будто в черно-белом фильме середины прошлого века. Хреново дальтоникам, если они всю вою жизнь видят мир именно так. Пламя стояло низко, почти без дыма, от него пахло горячим железом и мокрой золой.

Вокруг костра шли места.

Двадцать семь. Не лавки и не камни. Круги утоптанной земли, ничем особо не обозначенные. На одних стояли волхвы. Другие пустовали. Над пустыми висели полутени: не люди и не мёртвые, обрывки лиц, рук, волос, старых голосов. Они не двигались, пока я смотрел. Стоило моргнуть — меняли позы. Одно место было чуть шире остальных.

На нём сидел Микула. Живой и цветной. Руки развёрнуты в стороны и связаны красными и серыми нитями. Нити уходили в землю. На запястьях уже проступила кровь. Под левым ухом чёрная жила спустилась к вороту и сильно дрожит. Лицо белое. Губы синеватые. Застудят мне снова пацана, сволочи. Еще соплей в добавок к проказе не хватало.

За его спиной висела полутень. Большая. Тяжёлая. Не с лицом, а с очертанием плеч и рук. От неё тянуло землёй, хлебом и старой кровью. Место волхва Рода. И это место уже тянуло к себе Микулу.

Вокруг костра стояли волхвы других богов. Это было ясно и по ним самим, и по знакам. У некоторых они были металлические, у других деревянные или костяные. У некоторых вырезаны прямо на лбах. Вон, у того, худого, знак один в один как моя метка. Сразу ясно чей волхв.

Седой старик с железным посохом стоял у огня первым. На груди у него висел знак Сварога: чёрный металл, прокалённый по краям. Правая кисть была в старых ожогах, но пальцы держали посох крепко. Вероятно, главный.

Волхв Мораны стоял слева от костра. Белые губы, сухие пальцы, меховой воротник, покрытый инеем. Под ногтями темнеют серые пятна. Он смотрел на Микулу так, как смотрят на больного, которому уже назначили день эвтаназии.

Волхв Велеса был справа. Широкоплечий, в тёмной шерсти, с костяными подвесками на ремне. В его тени иногда поднималась волчья холка.

Чуть дальше стоял волхв Чернобога. Худой, высокий, почти без губ. Чёрная повязка на одном глазу. На лбу — сажа, проведённая крест-накрест. На руках — сухая кровь, старая и свежая. У его места не было полутени. Только чёрный провал, в который пламя костра не заходило.

Ещё были другие: старуха с пучком сухих трав, толстый волхв с медным кольцом в ухе, мальчишка не старше Микулы с белыми ресницами, женщина с рыбьей чешуёй на висках.

Некоторые места пустовали, но пустые места тоже слушали.

Когда я сделал шаг, три пустых места повернулись ко мне. Не сами — полутени над ними. У одной было лицо старухи без глаз. У другой — детская рука и мужская челюсть. Третья просто вытянула шею из дыма и сверкнула красными глазами.

Знак меры под рубахой кольнул. Костёр ответил короткой вспышкой. Несколько волхвов обернулись.

— Меровича не трогать, — сказал Сварожий волхв.

Волхв Чернобога оскалился.

— Почему?

— Потому что он уже открыл метку.

Микула заметил меня.

— Не...

Серая нить у его запястья дрогнула.

— ...если это спасёт его, — договорил его рот.

Микула вздрогнул. Прикусил губу до крови.

— Не моё, — прошептал он. — Это не моё.

Я шагнул вперёд. Воздух ударил в грудь. Я остановился, будто врезался в стену.

— Микула!

Волхв Сварога даже не повернулся.