Страница 29 из 81
Под светлым подбородком повязана чёрная лента. Как ошейник. Под черным – белая лента. Такой вот деревенский ин-янь.
Костры горели перед светлым лицом.
Потом дерево скрипнуло.
Идол поворачивался стал поворачиваться вокруг своей оси. Сам. Если конечно под землей, в подвале не сидел специальный человек, который и крутил бревно.
Идол поворачивался медленно и тяжело. С оглушительным противным скрипом.
Светлое лицо отворачивалось от огня. Как человек, который не хочет видеть, но всё равно знает, от чего именно отворачивается.
А к кострам выходил чёрный оскал. Микула рядом со мной перестал дышать.
— Чернобог.
— А днём?
— Белобог.
— Договорились и поделили деревню?
— Не должны.
— Может они – один и тот же? Просто… ну… - я не знал, как быстро объяснить Микуле кто такие шизофреники.
— Тут все не совсем так… - шепнул Микула.
У идола стояла деревянная чаша. В ней лежали зёрна, клочок шерсти, детская прядь и что-то тёмное, похожее на запёкшуюся печень. Дневные просьбы и ночные долги в одной посуде.
Вот оно, равновесие. Не между добром и злом. Между урожаем и тем, кого за него отдадут.
У костра на коленях стоял человек. Руки связаны за спиной. Лицо разбито. Тёмные волосы прилипли к виску. На груди маленький крест. Грек или ромей, в таких тонкостях я пока не разбирался. Он шептал что-то на чужом языке. Не просил. Не выл. Не торговался. Просто шептал упрямо, будто каждое слово было камнем, который он клал между собой и страхом.
Над ним стоял волхв. Не старый дед с посохом, а широкий, низкий, с бритой головой и чёрной полосой через лицо. В руках он держал молот. Тяжёлый, деревянный, с железными обручами на бойке.
Явно не для ковки. Таким удобно выбивать мозги из черепа стоящего на коленях человека.
— Его сейчас убьют? — спросил я.
Микула ответил не сразу.
— Нет. Не совсем.
— А что? Просто попугают и отпустят?
— Отдадут.
Слово было знакомое. Меня тоже не убивали, а отдавали. Моране. Теперь этого человека отдавали другому голодному богу.
— Уходим, — сказал Микула.
Я повернул голову.
— Что?
— Уходим. Это чужие боги. Чужая плата. Дед говорил: не лезь между чужим богом и чужим долгом.
— А дед говорил, что делать, если платой делают человека?
Микула сжал зубы.
— Мы не сможем.
— Возможно.
— Там вся деревня.
— Вижу.
— Ты ранен. Я после волков устал.
— Знаю.
— Тогда зачем?
Я посмотрел на связанного грека. На молот. На детей в первом ряду. На светлое лицо идола, отвернувшееся от костра.
— Потому что я уже был на его месте.
Микула закрыл глаза.
— Ненавижу тебя.
— Потом ненавидь. Не сейчас.
— Нет. Сейчас.
— Сейчас тоже можно. Но помогать всё равно придётся.
Он выдохнул сквозь зубы.
— Как?
План был плохой, зато быстрый.
— Я уведу толпу.
— Чем?
— Оскорблю их бога.
Микула посмотрел на идола.
— Какого?
— Обоих. Чтобы никому не было обидно.
— Тебя разорвут.
— Поэтому побегу быстро.
— Ты хромаешь.
— Это придаст ситуации... остроты.
Он не улыбнулся.
— А я?
— Режешь верёвки. Забираешь грека. Бежите к реке. Там лодки. Помнишь?
Микула задумчиво кивнул.
— Волхв останется.
— Постарайся, чтобы он не остался стоять.
— Я не буду убивать.
После Ратши это было важно.
— Не убивай.
— А если придётся?
— Тогда решай по ходу дела.
Молот у костра подняли выше. Пора. Я выпрямился и пошёл к кругу. Первые головы повернулись не сразу. Люди смотрели на идола, на волхва, на грека. Потом меня заметила девочка лет восьми. Она не закричала, а просто молча указала пальцем. Это было жутко. Тогда повернулись остальные.
Я вышел на свет костров, поднял руки и сказал громко:
— Эй, хозяева! А у вас Чернобог сам не жрет? Обязательно кормить нужно как младенца обоссанного?
Тишина стала плотной.
Волхв с молотом повернул голову. Даже связанный грек поднял разбитое лицо и усмехнулся. Едва заметно. Одним окровавленным краем рта. Живой еще, значит.
Я пошёл дальше.
— Или Белобог днём милостыню собирает, чтобы ночью братца кормить? Хорошо устроились. Днём светлые и добренькие, ночью темная падаль. Сами-то, как друг друга не перегрызли еще?
Кто-то зашипел, кто-то охнул.
Бородатый хозяин, кормивший нас кашей, вышел из ряда. Лицо у него больше не было добрым.
— Молчи.
— А то что? Этот пенек выкопается и за мной попрыгает, наказывать?
Я шагнул к идолу. Теперь зашевелились и забурчали все.
Я подпрыгнул, схватил чёрную ленту под светлым лицом и рванул.
Ткань не поддалась сразу. Была завязана крепко, с мокрым узлом, примерзшим к дереву. Пришлось дёрнуть двумя руками. Боль вспыхнула в плече. Лента сорвалась, и светлое лицо осталось без чёрного ошейника. Другого лица я не видел, но лента оказалась общей, с одной стороны белая, с другой – черная.
Крестьяне ахнули. Я показал им ленту высоко подняв над головой.
— Это ваше равновесие? Тупая идея.
И швырнул её в костёр. Вот это точно была тупая идея.
Пламя вспыхнуло зелёным, а крестьяне побежали ко мне с перекошенными лицами и сжатыми кулаками. Я развернулся и рванул между сараями. За спиной ревели. Хорошо. Качественно я их разозлил, теперь бы ноги унести. Бегите за мной, родимые.
Я нёсся через огороды, цеплял ногами плетни, падал, вскакивал, снова бежал. Один раз кол просвистел совсем рядом с ухом. Второй раз серп зацепил рукав. Я бросил горсть снега в лицо ближайшему мужику и свернул к баням.
Один из парней догнал меня у банного сруба. Молодой, быстрый, с вилами. Он ударил прямо и тупо, как копейщик-новичок. Я ушёл боком, ухватил древко, ударил его лбом в переносицу и толкнул в снег. Не добивал. Не из милосердия. Времени не было.
Сзади уже бежали ещё трое.
Силы внутри метки шевельнулись. Можно было взять долю. Ускориться. Но пока все шло и так не совсем плохо.
Уже у сараев я оглянулся и увидел: у костра что-то мелькнуло. Молот поднялся, но не в руках волхва. Низко и неловко. По-мальчишески. Потом костер закрыли бегущие.