Чужая стезя

— Не могу. Оно само так получается

Микула смотрел на меня так, будто я ударил его. Может, и надо было.

— Это не милосердие, — прошептал он.

— Милосердие. Просто грязное.

— У милосердия не должно быть ножа.

— Скажи это хирургам.

- Кому?

- Не важно. Потом объясню. Он страдает. У него кишки по снегу разборосаны.

Ратша застонал.

И от этого Микулу передёрнуло сильнее. Я протянул ему нож рукоятью вперёд.

— Под это рёбро. Вверх. Быстро. Не пили горло. Не мучай. Приставь нож и резко ударь кулаком по рукояти.

Микула взял нож. Руки у него дрожали так, что лезвие ходило из стороны в сторону.

— Я не смогу.

— Сможешь.

— Если промахнусь?

— Я рядом.

— А если...

— Микула.

Он посмотрел на меня.

— Он уже умирает. Ты не смерть ему даёшь. Ты убираешь лишнюю боль. Ты же будущий волхв. Должен понимать такие вещи.

Микула заплакал. Без звука. Просто слёзы текли по грязному лицу, оставляя светлые дорожки.

Ратша открыл глаза.

— Малец...

Микула опустился рядом.

— Скажу Дорофею и Устинье, — прошептал он.

Ратша попытался кивнуть. Не смог.

— Скажу, что волки.

— Спасибо...

Микула ударил.

Ратша выдохнул. И всё. Никакого света. Никакой музыки. Только тело стало телом. Микула отпустил нож и отполз назад, будто тот был раскалённый.

Я ждал, что знак потянется к смерти. Он дрогнул и слизнул немного. Совсем чуть-чуть. Оно и ясно, убивал же не я.

— Я убил, - деревянно сказал Микула.

— Да.

— Он сам просил.

— Да.

— От этого лучше?

Я посмотрел на мёртвого Ратшу. На его развороченный живот. На Микулу.

— Ему — да.

— А мне?

Я не нашёл хорошего ответа. Поэтому сказал правду:

— Потом узнаешь.

Он отвернулся. Лютша тихо плакал у пня.

Я подошёл к нему.

— Ты слышал?

Он кивнул.

— Борята после Сновска стал другим?

Лютша сглотнул.

— Я... я не знаю.

Я взял его за ворот.

Он всхлипнул.

— Не знаю! Клянусь! Ратша старше был. Он ближе стоял. Я только коней держал. Но... да. После того двора Борята молчал. Не пил. Не ругался. Смотрел так, будто слушал кого-то.

— Кого?

— Не знаю!

Я отпустил. На этот раз поверил.

Мы обобрали трупы. У мёртвых не спрашивают разрешения. Особенно когда живым их вещи нужнее. Нашли огниво. Два кошеля — серебро, медь и костяные жетоны, зачем-то нужные людям Боряты. Три фляги: вода, кислое пойло и почти пустая. Мешочек соли. Немного сухарей. Вяленое мясо в промасленной тряпке. Иглу. Нитки. Ремешки. Второй нож, кривой, но крепкий.

Лук мы тоже взяли.

Не тот, с которым ушёл лучник, а короткий запасной, притороченный к вещам серошапого. Стрел было мало, тетива подмокла, а стрелять толком не умел никто. Но может пригодиться, хотя лишняя тяжесть мешала.

Я примотал его к котомке. Пусть будет. В лесу всё, что может убить зайца, уже полезно. Эх, лучше бы калаш. Угу и вертолет.

Потом настало самое мерзкое. Головы.

— Зачем? — спросил Микула.

Голос у него был пустой.

— Чтобы не встали.

— Они могут?

— Ты сам слышал: Моровичи.

Он посмотрел на тела.

— Дед говорил... если моровая кровь рядом, мёртвого нельзя оставлять целым.

— Вот и не оставим.

Полноценных похорон не получилось бы даже у добрых людей. А мы добрыми не были. Земля промёрзла. Руки тряслись. Лопат не было. Сил — ещё меньше. Поэтому мы нашли старую промоину, где вода под снегом ушла глубже, и начали таскать тела туда.

Лютша помогал. Не из благородства. Я сказал, что если не поможет, ляжет рядом. Иногда воспитание бывает и таким.

Тела были тяжёлые. Мёртвые всегда тяжелее живых. Серошапого пришлось тащить за ноги. Ратшу — аккуратнее, потому что Микула смотрел на волочащиеся по снегу кишки. Рыжего тащили втроем. Ухо его осталось где-то в снегу. Да и ладно, не искать же его. Не всё обязательно хоронить.

Волков мы не трогали. Микула запретил.

— Они не сами, — сказал он.

— Они на нас напали.

— Их гнали.

— Меня тоже много кто гнал. Это не всегда оправдание.

— Для них — оправдание.

Спорить с мальчишкой, который только что убил человека из милосердия, было глупо. Я не стал. Головы я рубил сам. Топорик плохо подходил. Нож ещё хуже. С первого удара не получалось. Кость твердая. Шея — не верёвка. Топорик – не мясницкий тесак и не колун. Маленький и легкий. Когда рубишь мёртвому голову не на плахе, а в снегу, всё становится некрасивым: волосы, хрящи, кровь, мерзлая ткань, мокрая шерсть воротника. Руки по локоть в крови.

Микула сначала отворачивался. Потом перестал.

Серошапого и Ратшу мы столкнули в промоину. Головы — следом. Засыпали снегом, ветками и мерзлой землёй, которую удалось наковырять ножом. Мало. Плохо. По-свински.

Но лучше, чем оставить их просто так.

Последним оставался рыжий.

Тело я уже столкнул вниз. Голова лежала на краю промоины, бородой в снег. Я собирался сбросить её следом, когда Микула сделал над телами короткий знак Рода.

— Он враг был, — сказал я.

— Был.

— А теперь?

— Теперь просто мёртвый человек.

Я кивнул

Я нагнулся за охапкой веток. И тут за спиной хрустнул снег. Я обернулся сразу. Промоина лежала тихо. Ветки не шевелились. Снег не проседал.

Только голова рыжего теперь лежала иначе. Лицом к нам. Глаза ее были открыты.

Микула тихо выдохнул:

— Ты же...

— Отрубил, — сказал я.

Лютша издал тонкий звук. Не крик даже. Так пищит заяц в силке. Потом он бросил ветки, попятился и сорвался с места.

— Стой! — рявкнул я.

Он не остановился. Побежал между деревьями, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь. В темноту. В Ляды. К Боряте. К волкам. Куда угодно, лишь бы не здесь.

Ну и черт с ним. Лучник все равно ушел. Теперь у Боряты будет два вестника.

Губы мёртвого дрогнули. Голова захрипела, а потом я услышал голос. Не рыжего. Не человеческий. Без интонаций. Сухой, чужой, страшный.

— Мерович проснулся.

Микула попятился.

Я поднял топорик. Голова улыбнулась одними мёртвыми губами.

— Для вас всё только начинается, — прошептал голос. — Смерть уже пошла за вами. И будет идти, пока не нагонит.