Ещё не люди

Глава 10 Изоляция

Глава 10. «Изоляция»

Вид: Oreopithecus bambolii

Время: около 7,1 миллиона лет назад, поздний миоцен

Место: Тоскано-Сардинская островная палеобиопровинция, район современного Баччинелло

1

Ночью Лохматый разбудил меня сам, хотя утром наверняка счёл бы виноватым кого-нибудь другого. Он спал выше, на развилке, которую занял ещё до темноты, и среди ночи так неудачно заворочался, что сбил сухую ветку мне прямо на плечо. Я дёрнулся, едва не скатился со своей площадки, успел перехватить край и уже собирался мысленно объяснить родственнику всё, что думаю о его манере устраиваться на ночь, когда снизу донёсся незнакомый звук.

Он был слишком низким для наших голосов и совсем не походил на крики ночных птиц. Что-то крупное двигалось возле воды, временами останавливалось, шумно втягивало воздух и снова шло через мокрый кустарник, ломая тонкие ветви. Несколько взрослых проснулись вместе со мной; Хриплая сразу подтянула к животу детёныша, Сухая приподнялась на руках и некоторое время смотрела вниз, однако тревогу никто не поднял. Звуки постепенно удалились, а через несколько минут лес снова наполнился привычным ночным шорохом.

Заснуть после этого не получилось. Между листьями оставался широкий просвет, поэтому я устроился удобнее и стал смотреть на небо, которым впервые заинтересовался ещё в самом начале своей обезьяньей эпопеи. Тогда никакой практической цели у этого занятия не было: ночью становилось скучно, сон приходил не всегда, а спускаться с дерева ради развлечений я очень быстро разучился. Позже меня начало бросать между разными частями света, и постепенно выяснилось, что звёзды способны сообщить хотя бы приблизительно, насколько далеко от прежних мест произошло очередное рождение.

Первые попытки ориентироваться по человеческим созвездиям быстро закончились. Несколько миллионов лет оказались достаточно большим сроком, чтобы привычные рисунки заметно исказились: звёзды медленно меняли взаимное положение, знакомые фигуры растягивались и распадались, а часть неба вообще переставала напоминать то, что я помнил по XXI веку. Зато суточное движение никуда не исчезало, и, сравнивая высоту знакомых светил с тем, что видел в относительно близких по времени жизнях, я постепенно научился довольно уверенно оценивать широту.

С долготой дела обстояли значительно хуже. Без часов и известной точки отсчёта никакого встроенного навигатора у меня не появилось, поэтому после рождения я обычно понимал лишь, насколько далеко оказался от экватора и в какой широкой полосе Африки или Евразии стоит искать остальные признаки.

Здесь они начали накапливаться ещё в детстве. Небо казалось знакомым, влажные низины тоже что-то напоминали, а по мере взросления к ним добавились местные животные, слишком своеобразные, чтобы чувство узнавания можно было списать на случайность. Несколько раз мне попадалось небольшое копытное, чьи пропорции настойчиво вытягивали из памяти другую жизнь; позже я увидел водоём, изгиб которого уже знал, хотя прежде смотрел на него с противоположной стороны.

Самое смешное заключалось в том, что это было далеко не первое моё возвращение.

За прошедшие эпохи я рождался на этом острове много раз, причём промежутки между такими жизнями иногда составляли сотни тысяч лет. Одни запомнились лучше, другие почти исчезли среди тысяч остальных, но в памяти сохранились разные берега, изменившиеся русла, леса, которых давно не существовало, и несколько поколений местных обезьян, достаточно непохожих друг на друга, чтобы при сравнении через огромные промежутки времени я начал замечать изменения.

Самое раннее из более-менее ясных островных тел было легче нынешнего и ощущалось привычнее для древесной жизни. Руки казались относительно длиннее, корпус легче уходил вслед за ними, а на тонких ветвях я меньше задумывался о собственной массе. В последующих рождениях различия накапливались настолько медленно, что внутри одной жизни заметить их было бы невозможно, но сейчас, сравнивая нынешнее тело с тем далёким, я уже чувствовал разницу: грудная клетка, таз, распределение веса и способ удерживать корпус стали другими, а некоторые вертикальные положения давались заметно увереннее.

Человеческим тело от этого не становилось. Я мог выпрямиться, освободить руки возле надёжной опоры и пройти несколько шагов, но стоило попытаться продолжить движение привычной человеческой походкой, как очередное тело быстро напоминало, что его никто не проектировал под мои воспоминания.

Гораздо интереснее было другое. В первые известные мне рождения остров казался почти отдельным миром, где местные животные десятки и сотни тысяч лет варились в собственном наборе видов. Потом что-то начало меняться.

Ночной гость мог оказаться ещё одним таким изменением.

Лохматый сверху снова завозился, свесил руку и почти коснулся моей головы. Я ударил его по пальцам, он недовольно втянул руку обратно, после чего географию пришлось оставить до утра.

2

За миллионы лет у меня сложилась не только грубая карта мест, но и куда более полезная карта самих приматов. Большинство жизней проходило в Африке и Евразии, где меня таскало между разными группами и видами так часто, что огромный Старый Свет постепенно перестал быть набором совершенно случайных точек. Я по-прежнему не смог бы нарисовать точные береговые линии или показать каждую гору, зато уже неплохо представлял, где чаще встречались знакомые линии обезьян и насколько далеко успели расселиться человекообразные.

Южная Америка стояла особняком. Широконосые жили там давно, и несколько раз я действительно рождался среди них, однако на фоне тысяч афро-евразийских жизней такие случаи оставались редкостью. За общим приматным устройством быстро обнаруживалась другая история: иные пропорции, строение носа, движения, хвосты у некоторых форм. Это был отдельный мир, не входивший в тот огромный афро-евразийский ареал, внутри которого проходила почти вся моя длинная биография.