Ещё не люди

Но разница все равно была огромной. Я мог лежать на животе у Матери и полчаса разбирать вопрос, действительно ли умер или оказался в какой-то чудовищно сложной симуляции, а сидевший рядом крупный самец за то же время успевал отнять плод у подростка, съесть его, подраться с другим самцом, помириться посредством взаимного вычесывания, заметить самку и немедленно переключить все внимание на нее. Будущее беспокоило их преимущественно тогда, когда становилось настоящим.

Имена я раздавал самостоятельно, поскольку местные звуки хоть и явно что-то обозначали, но разобраться, существовало ли там понятие личного имени, не мог. Самый крупный самец с надорванным краем уха стал Рваным. Тяжелая пожилая самка — Жирной. Молодая тонкая самочка, любившая таскаться за Матерью, получила имя Мелкая. А подросток, который три раза за одну неделю попытался вырвать пищу у Рваного и каждый раз был жестоко бит, естественным образом стал Дебилом.

С третьей попыткой он особенно отличился. Рваный сидел на толстой ветке и ел крупный мягкий плод. Дебил приблизился сбоку, сделал вид, будто совершенно не интересуется чужой едой, немного поковырял кору и внезапно рванул плод на себя. Рваный даже не повернул головы: одной рукой удержал добычу, второй отвесил вору такую затрещину, что тот кубарем полетел вниз и спасся лишь благодаря нижней ветке. Через несколько минут Дебил вернулся и долго сидел неподалеку, потирая ушибленный бок, причем косился не на Рваного, а на злосчастный плод. Полагаю, в его понимании именно еда стала причиной неприятностей.

Я тогда впервые подумал, что обучение цивилизации будет долгим. Сначала, впрочем, следовало научиться хотя бы нормально пользоваться собственным телом.

В человеческом младенчестве я когда-то наверняка проходил тот же этап, но ничего о нем не помнил. Теперь пришлось осваивать управление сознательно. Руки слушались не так, как я ожидал, стопы неожиданно хорошо хватали ветви, а спина сгибалась значительно свободнее человеческой. Особенно долго я привыкал к тому, что почти любое перемещение происходило над землей.

Мать обращалась с высотой безобразно легкомысленно. Первый настоящий приступ паники я испытал, когда она вышла на ветку, находившуюся на высоте, которую мой внутренний горожанин оценил примерно как четвертый этаж. Ветка постепенно истончалась, под нами виднелись корни и кусты, а Мать продолжала двигаться, ничуть не замедлившись.

Я вцепился в шерсть на ее животе, но она сделала еще шаг. Пальцы сжались сильнее. Мать остановилась, и я уже решил, что здравый смысл наконец победил, однако она всего лишь заметила плод. Перенеся вес на три конечности, четвертой потянулась к еде.

У меня пересохло во рту. Я прижался к ее животу так крепко, что она недовольно повернула голову и попыталась посмотреть, что со мной происходит.

С точки зрения нового организма все было в порядке. Вестибулярный аппарат не бил тревогу, руки сами находили хорошую опору, а пальцы ног цеплялись за шерсть. Однако память взрослого человека прекрасно знала, что происходит с телом после падения с пятнадцати метров. Мать сорвала плод, сунула в рот и спокойно отправилась дальше.

После нескольких подобных переходов я начал подозревать, что либо привыкну, либо сойду с ума. Привык, хотя и не сразу.

3.

К тому времени, когда я начал самостоятельно отходить от Матери, лес уже не казался бесконечной ловушкой из ветвей и пропастей. Я научился понимать, какая опора выдержит мой вес, как ставить стопу, где лучше прижиматься всем телом к стволу, а где можно пройти сверху по ветке. Все это тело осваивало удивительно быстро, словно внутри него уже имелась готовая инструкция, а мне требовалось только перестать мешать.

Именно излишняя уверенность однажды едва меня не угробила. Я наблюдал, как один молодой самец перебирается между соседними ветвями, и вспомнил гиббонов. Современные человекообразные в моей памяти легко перелетали с дерева на дерево, раскачиваясь на длинных руках, и я решил, что вряд ли сильно хуже.

Ухватился за ветвь обеими руками, осторожно перенес вес и повис. Плечи выдержали. Я пару раз качнулся, выбирая момент, затем оттолкнулся ногами и отпустил опору.

Почти сразу понял, что следующая ветка находится совсем не там, где я рассчитывал. Пальцы лишь царапнули кору, тело провалилось, живот неприятно поднялся к горлу, перед глазами мелькнули листья, и я со всего размаху приложился спиной о нижнюю ветку. Удар вышиб воздух, но одновременно спас жизнь: нога каким-то чудом зацепилась за развилку, и я повис вниз головой.

Несколько секунд не мог даже закричать. Потом воздух вернулся вместе с болью, и лес огласил такой визг, что Мать примчалась раньше, чем я сообразил, как выбраться.

Она буквально выдернула меня наверх, прижала к себе, потом начала быстро ощупывать и вылизывать. Я попытался поставить ногу на ветку, но один палец прострелило так, что конечность сама отдернулась.

Несколько следующих дней я передвигался с трудом и имел достаточно времени, чтобы обдумать результаты эксперимента. Самое интересное заключалось в том, что рука сама по себе поднималась довольно высоко: я мог тянуться за ветками над головой, цепляться за них при лазании и ненадолго переносить на передние конечности значительную часть веса. Но стоило попытаться превратить все это в привычное по фильмам раскачивание, как обнаруживалась разница между «может поднять руку» и «приспособлен висеть на ней и размахивать ею как гиббон». Плечи работали иначе, туловище оставалось более длинным и гибким, грудь не позволяла так удобно расположить плечевой пояс, да и все тело гораздо охотнее двигалось поверх ветвей, чем под ними. Выходило, что природа уже избавила меня от хвоста и дала довольно подвижные руки, но до конструкции современного человекообразного примата явно еще не добралась.

Это наблюдение немного сузило круг подозреваемых. Я действительно не был ни шимпанзе, ни гориллой, ни гиббоном, а слово «проконсул», до этого лишь смутно шевелившееся где-то среди школьных знаний, стало всплывать все настойчивее.

Я знал его, кажется, из школьного учебника или документального фильма: очень древняя человекообразная обезьяна, Африка, миллионы лет назад. Сколько именно миллионов — пятнадцать, двадцать или вообще что-нибудь совсем другое — память сообщать отказывалась. Она услужливо сохраняла общую картинку эволюции и совершенно не интересовалась тем, какие сведения внезапно стали для меня жизненно важными.