Ещё не люди

Глава 15 Две линии

Глава 15. «Две линии»

Вид: Australopithecus anamensis

Время: около 3,8 миллиона лет назад, ранний плиоцен

Место: Восточная Африка, район Ворэнсо-Милле и прилегающие территории

1

Первые годы новой жизни я чаще замечал не то, чего телу не хватало, а то, что оно делало без моих подсказок. Мать спускалась с дерева, пересекала открытый промежуток между зарослями и поднималась на следующую возвышенность, а я, сначала прижавшись к её животу, затем перебираясь рядом на собственных ногах, постепенно привыкал к тому, как уверенно тело держит вес над ступнями. На земле не приходилось каждый раз договариваться с тазом, коленями и спиной, как это бывало в гораздо более древних воплощениях: обычная ходьба уже не выглядела сложным трюком, который организм терпит лишь до ближайшего ствола.

На деревьях всё становилось интереснее. Руки оставались достаточно сильными, чтобы подтягивать корпус и держаться за неровные опоры, пальцы уверенно цеплялись за кору, а привычка проверять ветвь прежде, чем отдавать ей весь вес, давно пережила слишком много падений, чтобы исчезнуть. При этом некоторые движения ощущались иначе, чем в телах, которые доставались мне за последние эпохи. Не хуже вообще, не «на ступень ниже» и уж точно не так, чтобы я мог по одной походке назвать собственный вид. Просто очередное сочетание старых и новых решений, к которому следовало привыкнуть, прежде чем начинать что-нибудь от него требовать.

Когда-то подобная разница обязательно заставила бы меня раскладывать тела по простой последовательности: это примитивнее, следующее прогрессивнее, ещё через несколько смертей я окажусь ближе к человеку. За миллионы лет я слишком часто рождался в разных боковых линиях, чтобы продолжать воспринимать эволюцию таким образом. Я рождался среди групп с навыками, которых не встречал несколькими жизнями раньше, а затем оказывался у родни, не знавшей даже их простейших вариантов. Одни тела лучше подходили для определённых действий, другие хуже; иногда я проживал несколько десятилетий, а иногда не успевал толком отцепиться от матери. Последовательность моих рождений никогда не обещала повторять историю какой-либо одной ветви.

Куда сильнее нового тела меня беспокоили руки по другой причине. Как только пальцы стали достаточно послушными, я начал каждый день разговаривать ими сам с собой.

Поначалу детская кисть не всегда удерживала нужное положение, отдельные движения расползались, а длинная последовательность требовала такого внимания, что я терял мысль раньше, чем заканчивал её показывать. Чем заметнее становилась эта ненадёжность, тем упорнее я продолжал упражняться. Утром, пока остальные искали пищу возле воды, описывал собственными жестами то, что видел вокруг; во время отдыха задавал себе вопрос и отвечал на него; вечером специально вытаскивал из памяти редкие обозначения, которыми когда-то пользовался раз в несколько недель.

Я уже потерял письменность почти незаметно. Сначала исчезли редкие буквы и правила, которыми человек пользуется, не задумываясь, затем начали путаться написания, после чего однажды пришлось признать, что прежняя способность записать длинную человеческую мысль больше не лежит в памяти готовым инструментом. Слишком много жизней проходило без поверхности, на которой имело смысл писать, без подходящих рук и без другого читателя.

С нашим со Счастьем языком я не собирался повторять ту же ошибку.

Иногда знакомая последовательность жестов сама вытаскивала разговор, которого вокруг уже не существовало. Я спрашивал, зачем тащу очередной бесполезный красивый камень; в памяти её руки отвечали, что когда-нибудь я построю из мусора собственную гору. Я возражал, что гора хотя бы будет дорогой. На этом месте пальцы всякий раз чуть сбивались, потому что ответ уже приходилось придумывать самому.

Окружающие довольно быстро заметили странную привычку. Молодая самка однажды уселась напротив и минут десять наблюдала, как я беседую с отсутствующим собеседником, после чего повторила движение, которым я обозначал «дай». Она выбрала удачный момент: у меня в руке оставалась половина мягкого плода. Я дал ей кусок, и через несколько дней жест появился снова.

Именно таким образом отдельное движение начинало жить вне моих рук: не как часть языка или грамматики, а как полезный сигнал, после которого иногда действительно давали еду. Позже один молодой начал использовать короткий знак, когда хотел, чтобы я подошёл; ещё один вариант прижился возле воды. Остальные мои длинные разговоры с самим собой родня не интересовали, и это избавляло меня от соблазна принять подражание за настоящее владение языком. Несколько полезных обломков система могла пережить в чужих руках; всё остальное пока приходилось удерживать самому.

2

К зрелости у меня снова накопился привычный набор вещей, который со стороны выглядел куда значительнее, чем ощущался владельцу. Нож висел в простых ножнах достаточно высоко, чтобы не бить по бедру при ходьбе; небольшой мешок из растительного материала держался на широком ремне и не слишком раскачивался; под плотной обмоткой копья сидел каменный рабочий край, который приходилось регулярно проверять после ударов. В сумке лежали запасные волокна, немного высохшей смолы, несколько подходящих камней, сухой трут и детали для получения огня трением, а рядом с ними — свежие листья и корни тех местных растений, которые за годы уже успели пригодиться при мелких травмах и недомоганиях.

Ничего из этого не делало окружающий мир удобным. Сумка цеплялась за кусты, копьё мешало при быстром лазании, смола на жаре становилась мягче, а хорошо подготовленное древко иногда ломалось от одного неудачного бокового удара. Я просто давно перестал сравнивать свои вещи с человеческими и оценивал их по единственному полезному критерию: окупают ли они то время, которое приходится на них тратить.

Длинные палки для родни этот экзамен проходили не всегда. Я выбирал прямые древки, счищал лишние выступы, подсушивал древесину и осторожно обжигал конец над огнём, после чего отдавал готовое оружие тем, кто проявлял хотя бы немного интереса. Непосредственную пользу понимали многие: если в кустах трещало что-то крупное, несколько взрослых охотно выставляли палки перед собой; во время ссоры длинный предмет позволял ударить соперника раньше, чем тот доберётся зубами; при переходе через густую траву им можно было проверить землю впереди.