Восьмые

И это ранило больнее всего. Не его грязные руки, а то, что его наглая ложь была всем удобнее, чем моя уродливая правда.

– Расслабься, Векса. – Его голос стал притворно-медовым. Таким он говорил в детстве, за секунду до того, как причинить боль. – Я же твой брат. Твой любимый старший брат. Вспомни, как нам было хорошо. Как я помогал тебе строить домик из одеял… Как мы играли в приставку… Но ты выросла. Тебе же летом исполнилось восемнадцать, верно? Моя маленькая сестренка стала совсем взрослой…

– Я больше не та маленькая девочка, – выплюнула я, задыхаясь от ненависти. – И я прекрасно помню, как ты забивал меня до полусмерти сразу после этих игр!

Алекс никогда не шутил. У него напрочь отсутствовали чувство юмора, эмпатия и способность к состраданию. Под маской идеального, заботливого сына скрывался пустой, расчетливый психопат. И я поняла это слишком рано.

Мне было лет шесть, когда я увидела, как Алекс без единой эмоции на лице запихнул соседского кота в тесную картонную коробку. Я тайком прокралась за ним до заброшенного пустыря на окраине. Спрятавшись за ржавым остовом старой машины, я, не смея даже дышать, смотрела, как он методично орудует лопатой. Алекс закопал коробку в землю. Он не смеялся, не злился – его лицо оставалось безмятежным, словно он просто решал школьную задачу.

Тогда я еще не знала, что животные для него – просто тренировка. Но когда мне исполнилось восемь, пушистые мишени перестали приносить удовлетворение. Ему понадобилась жертва покрупнее. Та, что могла плакать и умолять о пощаде.

Алекс скривился, будто проглотил что-то горькое. Он с притворной нежностью заправил мне прядь за ухо. Прикосновение обожгло. Я дернулась, но его пальцы молниеносно впились в волосы на затылке и сжали их, больно оттягивая голову назад.

– Тебе никто не поверит, поняла? – прошипел он. Маска благодушия сползла, обнажив искаженное яростью лицо. – Никто. Ни твоя мамаша, ни ее муж, ни даже твой жалкий, убогий паренек. Потому что ты больна, Векса. Травмированная девчонка, у которой отняли спорт, и теперь она жаждет внимания любыми, самыми грязными способами.

Я задыхалась. Гнев кипел в венах раскаленным свинцом. По щекам текли предательские слезы.

Я не искала внимания. Наоборот – бежала в спортзал, умоляла тренера ставить дополнительные часы, лишь бы не оставаться с ним наедине, когда родители уезжали по делам. В понедельник, среду и четверг я возвращалась затемно, выжатая как лимон, и знала, что Алекс уже спит, а значит, я обойдусь без новых синяков. Пятница и выходные были почти счастливыми – мерзавец обычно пропадал у друзей.

А потом наступал вторник. Самый длинный и страшный день недели. День, когда дом гарантированно пустовал до самой ночи. День, когда он всегда приходил.

– Не глупи, Ви. – Его голос снова стал ласковым, но в глазах, пустых, как стекло, по-прежнему стоял стальной блеск. – От твоих истерик никому не станет лучше. Будешь вести себя тихо… может, ничего плохого и не случится.

– Пошел ты, – хрипло выдохнула я. – Ты поганый, гнилой кусок…

Договорить я не успела. Щека взорвалась ослепительной белой болью. Комната поплыла, виски сдавило раскаленными тисками. Из горла вырвался протяжный скулеж – звук такой беспомощный, что стало тошно.

Алекс разжал пальцы, и я рухнула на пол, как тряпичная кукла. Я судорожно хватала ртом воздух, но легкие словно склеились.

– Прости, Векса. – Его голос прозвучал так добродушно, будто он случайно наступил мне на ногу. Я прижала ладонь к пылающей щеке, поднимая на него взгляд, полный ненависти. – Но ты сама меня спровоцировала. Как и тогда. В глубине души… – он прижал кулак к груди с видом искреннего страдания, – я знаю, что ты чувствуешь то же самое. Брыкаешься, борешься, но внутри – ты такая же. И жажды боли в тебе не меньше, чем во мне.

К всепоглощающей ярости добавилось что-то еще. Что-то липкое и мерзкое.

«Ты сломана. Так же как и он», – прошипел голос в голове, отравляя разум. Я ненавидела его, но в эту секунду я возненавидела часть себя. Часть, которая искала в боли избавление. Его главный яд подействовал. Заставил поверить, что я становлюсь его отражением.

– Убирайся к черту, – сплюнула я, чувствуя на губе соленый вкус крови.

На четвереньках, сглатывая солоноватый привкус, я поползла к месту, куда отлетел нож. Схватила его. Пластиковая рукоятка стала скользкой от пота.

Алекс лишь усмехнулся. Плавным движением он открыл дверь и бросил, не оборачиваясь:

– Подумай над моими словами, Ви.

Дверь захлопнулась с тихим, сухим щелчком. Нож тут же выскользнул из ослабевших пальцев. Рукоятка со звоном ударилась о пол и треснула, разлетевшись на куски. Короткое лезвие жалко отскочило в сторону.

Задыхаясь от унижения, которое жгло сильнее любого удара, я отползла к тумбочке. За дверью послышались голоса.

– Векса заболела? – пролепетала Анна.

– Как она? – В голосе мамы звучала забота, которой я так жаждала и которую он сейчас уничтожал одной фразой.

– Колено ноет, – отозвался Алекс. Его спокойный, размеренный тон заставил внутренности сжаться. – Я дал ей тайленол. Пусть поспит.

Я застыла, слушая, как внизу кипит жизнь: скрежет стульев, звон посуды, чей-то смех. Там продолжалась семейная идиллия, в которой мне больше не осталось места. Собственное тело и эта комната превратились в клетку, оставив меня один на один с вернувшимся кошмаром.

Рука потянулась к телефону. Экран плыл перед глазами. Я открыла диалог с Тайлером. Короткое сообщение. В нем застыли крик, ярость и последняя надежда.

Я буду участвовать в турнире.

Мысль о стипендии отошла на второй план. Турнир обернулся моим единственным билетом на волю из этого кошмара. И я получу его, даже если колено разлетится на куски прямо на газоне.