Страница 9 из 16
Примерно через час, Владимир стал поглядывать на часы. – Прошу прощения, но у меня работа и в выходной день, поэтому буду краток. Поскольку Аня – моя дочь, то справедливо будет, как и положено, записать на мою фамилию… ну и отчество мое взять, отец все-таки… будешь Лисковская Анна Владимировна. Жаль, родители мои не дожили…
– Ну, а что, всё правильно, – Клавдия толкнула локтем внучку.
– Вы как считаете? – Владимир обратился к Егору Кузьмичу, сразу поняв, что этого старика ничем не проймешь.
Клавдия приготовилась, что Егор снова воспротивится, выскажет свое категоричное мнение. Но Егор, осторожно кашлянув, взглянул на внучку. – А что, Анюта, может оно и справедливо будет. Ты подумай, сама решай. А то ведь, и в самом деле, не у каждого отцы объявляются… через столько лет.
– Да, Аня, подумай, – обрадовался Лисковский.
Анна встала, немного волнуясь, убрала русую прядь. – Спасибо, Владимир Павлович, за предложение. – Она подошла к Егору Кузьмичу, положила ладонь на его плечо: – Прохорова я. Прохорова Анна Егоровна. Так и будет.
Кузьмич от удивления выронил из рук вилку. – Ты чего, внуча, может он дело говорит…
– Тихо деда, теперь я решаю, – жестким голосом сказал Анна. – Фамилию менять я не собираюсь… ну, если только замуж выйду. А Егоровной как записана, так и останусь. Ну, а если Владимир Павлович считает меня дочерью, ну пусть так и будет, я не против.
– Это ты ее научил! – С обидой сказала Нина, когда Лисковский уехал. – Человек при должности, не бедный, наследников нет, а она … Егоровной решила остаться…
Анна, выслушав мать, вышла на середину комнаты и, топнув ногой, твердо сказала: – Никто меня не подучивал, это я решила! И не собираюсь отчество на квартиру менять.
Прошло много лет
– Это кто там по коридору ходит? Морошкин, ты же после инфаркта… а ну, шурш в палату! Лежать и выздоравливать!
– Анна Егоровна, я на минуточку, – с трудом выговаривая слова, пролепетал седовласый Морошкин.
– В палату, я сказала! Давай, родимый, тебе еще жить надо, – сменив гнев на ласковый тон в голосе, сказала старшая медсестра.
– Елена, распрекрасная, где тебя носит? У тебя больные, как по площади гуляют.
– Анна Егоровна, я на минуточку, – стала оправдываться молоденькая медсестра Лена.
– Знаю твою минуточку… поди благоверный приезжал… ох, ты же «щучка» эдакая, – беззлобно проворчала старшая.
Анне Егоровне уже пятьдесят три. Она много лет работает в районной больнице старшей медсестрой. И уже много лет прошло с того дня, как приезжал отец с предложением, принять его фамилию. Она отказала тогда. И нисколько не жалела об этом.
С отцом она все равно общалась. И даже когда он вновь женился и у него родился сын. И год назад Владимир Павлович, дожив до преклонных лет, умер в этой же больнице на руках Анны. Она и раньше поддерживала его здоровье, как могла, заставляя вовремя обследоваться.
Деда Егора Кузьмича не стало ровно тридцать лет назад. Но Анна помнит его до сих пор, вместе с мужем они дали младшему сыну имя Егор – в честь деда.
Вот и сейчас, даже на работе, она вспомнила Егора Кузьмича, ведь до сих пор остались с ней его хлесткие словечки.
– Петровна, чего загрустила? – Анна поймала невеселый взгляд санитарки Галины Петровны.
– Ой, Анна Егоровна, да Светка моя учудила, рожать собралась… вбила себе голову, что пора уже… а ведь не замужем… вот и получится внебрачный ребенок.
Анна рассмеялась. – Нашла, о чем печалиться! Посмотри на меня: я внебрачной внучкой была, так меня в селе кто-то назвал. Только дед мой быстро разговоры пресёк. Ну, и посмотри, в чем я пострадала? Да ни в чем. Так что пусть твоя Светка рожает, если ей хочется. А все эти «брачные-внебрачные» – пустые разговоры. – Она задорно подмигнула Галине и пошла по коридору, по-хозяйски оглядывая вверенные ей владения. И такая же худощавая и сероглазая, как и ее дед. Да это и не важно, главное, что был в ее жизни такой дедушка, родная душа.
Не первый
Там, где Восточные Саяны протянулись на сотни километров, поблескивая ледниками и опоясавшись изумрудной тайгой, зацепились за эту землю немногочисленные поселки, села, деревеньки. А взгляни на них сверху – как песчинки на огромной территории. И в каждой такой песчинке – как книжка с рисунками – людская жизнь.
Вот плетется, натужно ревя мотором по проселочной дороге ПАЗик, и пассажиры, покачиваясь от неровности дороги, поглядывают в окно, скоро ли покажется деревенька.
Юра Веретенников едет в деревню. Рука его лежит на плече белокурой девушки. Обнял осторожно как самое ценное. Женился ведь недавно – сразу после института.
– Там красиво, тебе понравится. Дед с бабулей у меня мировые, поживем немного, давно звали.
Света кивает. С Юрой ей хоть куда. Да и кто откажется побыть вместе, пусть даже в глухой деревне, когда медовый месяц только начался.
Отроги гор видны хорошо, когда вышли из автобуса. Сельсоветик приютился в небольшой избенке, над которой развевался красный стяг. 80-е. Еще вся страна в сборе, еще красные галстуки и комсомольские значки.
Баба Глаша, прищурившись от солнца и приставив ладонь ко лбу, пыталась разглядеть, кто же пожаловал к ним, хотя уже сердцем поняла: внучек приехал с молодой женой.
Вот уже дед Ермолай, которому за восемьдесят, но еще крепкий старик, тискает внука, пока бабушка накрывает стол, угощает незатейливой деревенской едой.
– А может в доме? – спрашивает бабушка, зная, что внук выбрал скромную времянку, которая больше служила для редких гостей. Если на модный лад, то можно и флигелем назвать.
– Да хватит нам места, – заверил Юра и посмотрел на молодую жену, будто искал поддержку.
– Хватит, хватит, – кивнула Света.
Да они рады, что вырвались. После экзаменов, после диплома, после шумной свадьбы… дед с бабой в долгую дорогу не решились ехать, а вот внука приветить – это еще в самый раз.
Бабушка подпоясана фартуком, в белом ситцевом платочке, часто прищуривается, если смотрит вдаль. А садится подшивать – очки надевает. А еще у нее пряжа есть, в лукошке лежит. Как найдется свободная минута, присаживается к окну и начинают спицы поблескивать в ее сморщенных руках.
Дед Ермолай, некогда высокий, теперь уже сутулый, худощавый, как говорится, ничего лишнего, только морщины, да волосы седые.
– Хорошие они у тебя, – сказала Света, когда уединились в занавешенной времянке.