Страница 12 из 16
– А и, правда, второй месяц она тут, уж который раз вижу, – признался помощник машиниста. – Может меня высматривает, – Петька снова рассмеялся.
– Да тут, кроме нас, еще составы ходят, так что не один ты, да и мал еще, чтобы за тобой девки бегали.
Григорий про эту девчонку в хлипком пальтишке и клетчатом платке забыл напрочь.
Но в следующую поездку, когда Петька уже высматривал на том участке знакомую фигурку, Григорий, изменившись в лице, стал экстренно тормозить. – Держись, Петр! – Крикнул он.
Петька только тогда и заметил, что впереди, в аккурат на рельсах, стоит коровенка. Стоит, не шелохнётся, хоть сколь свисти ей. Гудок паровозный на всю округу с диким свистом прорвался, а корова стоит и уходить не собирается.
И уж так Григорий старается аккуратно притормозить, чтобы успеть, не наехать, и чтобы вагоны в гармошку не сложились. Вот это задачка!
Морщины, кажется, у него на лице еще глубже стали, а сам и глазом не моргнул, тормозит, стиснув зубы.
Встали, чуть ли не перед коровкой. И тут она медленно шагнула вперед, переступив рельсы, ушла с дороги.
– Ах ты же… – Петька чуть не плакал, перетрясся от страха, впервые такое с ним. Григорий не заметил, как пот стекал по лбу; торможение это – словно бомбежку пережил, он ведь всю войну машинистом на паровозах. А тут всего лишь коровенка, а страшно, ведь корова – кормилица, ее в такое время, хоть уже и послевоенное, но тяжелое, лишиться – все равно, что осиротеть. Да и груз за плечами, случись что, полетели бы вагоны, вот тогда спрос нешуточный и подсудное дело.
Вышел Григорий, а тут из леса парнишка лет тринадцати, пастушок. Губы трясутся, сам бледный. – Дяденька, простите, я не хотел, я задремал… она сама пошла сюда…
– Ах ты, твою… дивизию! – Григорий прутом хотел отходить пацана, а тот и сам напуган.
И вдруг девчонка в клетчатом платке – идет вдоль состава, спотыкается. Никогда тут составы не останавливаются и вдруг – остановка. Платок сполз с головы, волосенки треплет ветерок. Вот она – в десяти шагах от Григория. И лицо такое у нее, что у машиниста сердце защемило.
– Тятька! – Пронзительный крик услышал машинист. И таким знакомым тот голос показался Григорию… Еще до войны провалился он под лед, а дочка малолетняя на берегу стояла, вот так же закричала. А он выбрался, смеялся тогда: «Что ты, Анютка, тут же мелко, ничего со мной не сделалось», – и на руки ее подхватил.
Смотрит Григорий, и так верить хочется, что дочка его перед ним… живая.
– Тятя, это вы? – шепчет она. – А я Анюта Григорьева. А может я ошиблась, так может вы моего тятю встречали где, он ведь на паровозе всю жизнь… вдруг вернулся с войны, а я не знаю…
И дрожит Григорий, спотыкаясь, идет к ней, прижимает к груди. – Я это, я, Григорий Степанович Григорьев, с выселка Запрудного… здравствуй, родная…
И смотрит в ее лицо, изучая каждую черточку, боится, что все это сном окажется. Потом спрашивает, а она отвечает, удостовериться хочет.
– Я выкарабкалась, а мамка – нет, схоронили ее, покажу потом… все просила она тебя дождаться. А вот растерялись мы… хожу сюда, сама не знаю, зачем, всё на поезда смотрю, помню же, что ты на паровозе работал…
– Сколь же тебе годков, Аннушка? Погоди… уходил в сорок первом, тебе одиннадцать было, а нынче, четыре года войны, да еще год – шестнадцать значит.
– Ага, исполнилось недавно. Я тут в трех километрах в поселковой столовой работаю, убираю, мою, тетя Дуся повариха угол сдает. А где мамку схоронили, я потом покажу…
Молчит Григорий, прижимает дочку, по бороздкам, что на лице, слезы текут.
– Дядь Гриша, стоять тут нельзя, – смешливый Петька в этот раз ошеломлён, став свидетелем внезапной встречи отца и дочери.
– Аннушка, ну ты беги, а я приеду, вот как смену сдам, так к тебе сразу. У меня ведь ничего нет, вещмешок только один, всего-то добра, мне только подпоясаться и я, как на крыльях, к тебе полечу. Жди, родная…
***
– Ну, и что мы тебя должны похвалить, что коров спас? – начальник был чересчур строг с Григорием. – Молодец, конечно, что грамотно произвел торможение. Но за пастуха нечего заступаться, может он намеренно корову на пути выгнал, чтобы аварию устроить.
– Да помилуйте, там пастух – дите еще, не соображает толком. Уж не губите, семья у них большая, пастушок старший, зарабатывает, как может. Да и мы вовремя увидели, все же обошлось.
– Ладно, Григорьев, иди, разберемся. Хотя, стой! А что там еще за девчонка на путях…
Григорий понял, что и про Анюту известно. Он стал нервно мять в руках фуражку. – Рассказывать долго.
– А ты расскажи.
И машинист выложил, как на ладони, всю свою жизнь до самой встречи с дочерью.
– Идите Григорий Степанович, – сказал пожилой начальник, опустив голову. Даже его, немало повидавшего людских печалей, тронула история машиниста Григорьева.
И вот он снова на паровозе. Только колеса теперь стучат как-то веселее. –Тук-тук…. Ту-тук… Тук-тук… а ему слышится: «Здравствуй, тятя», а он ей в ответ: «Здравствуй, родная».
Брачная ночь
– Ох, зять, и чего же мне с тебя взять?
– Поздно, Тома, брать. Надо было спрашивать, когда Наташку сватать приходил.
– Да шучу я, поговорку что ли не слыхала про зятя…
Тамара Локтева смеется, толкает в бок младшую сестру, поглядывая на дочку в белоснежном платье, смущенно опустившую глаза. Новоиспеченный муж Саша Савкин с интересом вслушивался в каждое слово Тамары, а теперь уже тёщи.
– Ну, и где ваши хвалёные помидоры? – спросила повеселевшая Тамара. А кого спросила, непонятно, наверное, саму себя.
– Так это счас у мамки спросим, – Санька расстегнул ворот белоснежной рубашки (июньский день выдался жарким), отыскивая взглядом мать.
– Тома, не поспели еще помидоры, – младшая сестра Татьяна дернула ее за рукав блузки.
– Да я про солёные, слышала у Савкиных помидоры – вкус у них особый, давно хвалили…
– Сдались они тебе, на дворе лето, какие соленья, стол вон ломится от еды, – Татьяна потянулась за тушеной картошкой.
Сватья Галина Савкина, приплясывая, очутилась рядом с Тамарой и вытянула ее с сестрой в круг.
Гости веселились. Не умолкала гармошка, было шумно.
И только Санька с Наташей смущенно смотрели на все этой действо.