Башмаки на флагах

Читал он проповедь, конечно, на языке пращуров, так что никто бы и не заметил, ошибись он. Но не шли, не шли похабники городские у него из головы, видно, поэтому на первых словах отец Франциск и запнулся. Запнулся и замолчал. Стоял, руки воздев и хлопая глазами, смотрел на паству. Викарий Христофор, второй человек в храме, принялся шептать ему слова продолжения:

— Господи, да придай мне смирения.. Чтобы не возгордиться сим..

А отец Франциск словно не слышит его. Стоит, глаза в паству таращит.

— Господи, да придай мне смирения.. – шепчет молодой монашек, что стоит сразу за правой рукой епископа, думая, что не слышал епископ викария.

А Франс Конрад фон Гальдебург, епископ Маленский, словно в соляной столб превратился, ни слова из себя выдавить не может.

— Господи, да придай мне смирения.. – уже громче говорил викарий.

А епископ все молчал.

По рядам прихожан сначала шуршание пошло – то жены в удивлении ноги переставляли, юбки у них при этом шуршали. А потом и шепот, сначала удивленный, а потом и обидный, с ухмылочками. А уже после, видя, что епископ закостенел совсем, и смешки послышались. И будь только смешки – это еще полбеды; какой-то подлец вдруг негромко, но так, что слышно стало на весь храм, закричал обидно петухом. Наверное, пробудить замершего святого отца желая. Епископ от подлости такой и встрепенулся, ожил да как закричит:

— Кто посмел? – И кинулся вдоль прохода к тому месту, откуда кукарекали. – Кто осмелился в храме Божьем голосом нечистого зверя кричать?

Бежит, злится, а ноги в одеяниях путаются, как не падает – непонятно. Попы на амвоне переглядываются неодобрительно, губы поджав: чудит святой отец. Мальчишки на хорах, подлецы, так в голос смеются. Паства с мест встает, чтобы видеть, что происходит. А отец Франциск к месту, с которого, как ему казалось, петухом кричали, подбежал да еще громче возопил:

— А ну, отзовись, кто тут кричал зверем нечистым? Не прячься, охальник, я не увидал, так Господь тебя видит!

Но никто не отзывается. А тут с другого конца храма, да уже не тихо, а на весь храм снова кто-то петухом кричит – протяжно, с хриплым переливом.

И епископ, честь сана своего позабыв и чин тоже, срывается на крик:

— Охальники, по базарам меня лаете, теперь и в дом мой пришли меня ругать!

А сам при этом бежит снова по храму. Епископу истинному, да в облачении, и ходить-то быстро нельзя, не по чину сие, а этот бегает, как мальчишка-посыльный. Викарий даже глаза отвел, не хотел старый поп на этот позор смотреть. И ведь что хуже всего, так это смех. Мало ли в храмы дураков-охальников приходит, что святых отцов перебивают да шутят во время служб. Прихожане таких и сами одернут, если нужно, а тут смеются люди над епископом. И хуже всего, что и женщины смеются. Обычно набожные и тихие, а тут многие рты ладонями закрывают и хихикают над первым священником графства.

— Кто? – кричит отец Франциск, добежав до нужного места. – Кто посмел? Кто осмелился?

Не успели ему ответить, как с того места, где первый раз «петух» кричал, снова кукареканье слышится. И уж тут народ стал смеяться, не стесняясь, даже жены ртов не прикрывали больше. А еще и свистнул кто-то. Уже не хохот, а улюлюканье по дому Господа понеслось. До самых образов под потолком долетали срам и поругание. Вертеп, вертеп, а не храм.

— Господи, – говорил викарий, закрывая глаза рукой, – как бы храм по новой святить не пришлось.

— Позор-то какой, на все окрестные земли позор тогда будет, – в тон ему причитал еще один старый поп.

Уж как дослужили сию службу викарий и его помощники, они сами не помнили, знали, что под хохот и насмешливые разговоры паствы, которая проповедь и не слушала. Викарий старался, торопился закончить дело, все совершал сам, потому как первосвященника своего, который убежал от позора в ризницу, так до конца ритуала и не видел.

А на выходе после службы почти никто денег в соборную кружку не кидал. Люди выходили, вспоминали конфузы епископа, посмеивались. Женщины и те смеялись, не стесняясь. А у ступеней храма собралась немалая группа зажиточных горожан, они уж хохотали без стеснения. И один из них, тот, что в большом берете, спрашивал другого:

— А ты, Отто Броммер, и ты, Вольф Мейер, не боитесь вы, что Господь накажет вас за то, что вы орали петухом в его доме?

— Так мы орали не для себя, – смеялся тот, что был одет в яркий колет с резаными буфами. – То мы делали не для смеха и не из озорства глупого, а для товарища, для брата-солдата.

— Верно-верно, – поддерживали его другие мужи, что стояли тут кругом, тоже посмеиваясь, – то не для шалости, а для святого товарищеского дела.

— То так братья, то истинно, Бог всегда на нашей стороне, господа ландскнехты. Так пойдемте промочим горло и как следует поедим, я за все плачу, – предложил тот, что был в богатом берете.

Зажиточные господа отвечали на такое предложение дружным согласием.