Страница 26 из 110
— Совсем недавно, – уклончиво отвечал первый консул. – Осталось лишь утром решение совета оформить официально.
— Вот видите, – сказал епископ, – вот вам и ответ графу. Да и фон Эделя сильно покоробит это решение городского совета.
— Вы сказали, город даст треть суммы, – напомнил Волков, – а остальные деньги кто даст?
— О, об этом не волнуйтесь, дорогой фон Эшбахт, – уверил его господин Виллегунд, – на сей раз желающих войти в концессию предостаточно.
Когда бургомистр откланялся, епископ, тяжко вставая из своего кресла, обратился к кавалеру:
— Помните, я говорил вам, что вам будут целовать руки и кланяться, пока вы будете побеждать?
— Помню, – отвечал кавалер.
— Считайте, что сегодня вы одержали еще одну победу. Сатисфакция! – Старый епископ засмеялся. – Купчишки нашли повод строить дорогу, хоть граф и сильно противился этому. Только не испортите все глупым желанием отомстить сразу. Умейте терпеть, умейте ждать. Да, ждать и терпеть. Надо быть очень умным. Умным и терпеливым. Тем более когда имеешь дело с такими змеями, как Малены. Но сейчас они своей этой глупостью, этим разбоем, дали нам хорошие возможности. И мы их не упустим, обещаю вам, кавалер. Ступайте спать, завтра мы нанесем графу большой ущерб. Он еще пожалеет, что осмелился на нападение.
К Волкову подошла монахиня и сказала:
— Ваши покои готовы, господин. Ваш человек уже спать лег.
Да, у него были во дворце епископа покои, но, кажется, Волков уже хотел иметь в городе свой дом, чтобы не ютиться в гостях, а приезжать к себе. Но для этого нужно, чтобы горожане перед тобой не затворяли ворота, как перед буйным и безрассудным. Поэтому в дом графа он, конечно, врываться не станет. Старый поп прав, надо подождать.
Утром уже приехал брат фон Клаузевица с женой, с ним была и сестра. Это бургомистр отправил к ним посыльного еще ночью. Волков и епископ говорили с ними, утешали женщин как могли. Брату же Клаузевица кавалер сказал, что Георг был примером всем остальным молодым господам и что он сам вызвался быть его чемпионом бескорыстно в трудный момент, хотя Волков его о том и не просил.
— Он всегда был таким, – говорил брат.
Родственники не спрашивали у Волкова, кто виновен в смерти Георга, нужды в том не было. Весь город, весь так и исходил слухами, что в злодеянии этом повинен граф и его придворный, фон Эдель.
— Уж и не знаю, как фон Эдель будет выбираться из города, если он еще тут, – говорил шепотом бургомистр Волкову. – Люди злы, и все на вашей стороне, кавалер. Все жалеют молодого фон Клаузевица. Сегодня на рыночной площади какие-то наглецы кричали, что надобно графу запретить въезд в город, раз он так бесчинствует.
Говорил он это таким тоном, что Волкову стало понятно, что не без участия бургомистра в городе так кричали. «Надо же, бургомистр норовит прямо-таки лучшим моим другом стать, впрочем, друг мне сейчас никак не помешает».
Родственники были не против, и епископ решил читать панихиду нынче, отпевать молодого рыцаря прямо сейчас. Ну а что тянуть. В кафедральном соборе епископ велел звонарю играть траурный звон. Рассвело едва-едва, а весь город уже знал о случившемся.
Не то что в церкви было людно – на площади перед кафедралом было не протолкнуться. Те, кого служки и стража не пускали в храм, все равно не уходили с площади. Вся городская знать сошлась в церкви. Была чета Кёршнеров и с ними старший сын, соболезновали кавалеру и семье фон Клаузевица. Но Волков знал, что пришли они сидеть в первом ряду на панихиде. От этого ему стало тошно, но.. отказать он им не мог, и когда служки всех рассаживали, Волков сказал, что это его родственники. Кёршнеры посему сидели в первом ряду – с ним, с родственниками убиенного, с бургомистром, с членами совета города, с судьей и капитаном стражи.
Когда все было готово и гроб с телом рыцаря вынесли к кафедре, вышел епископ в своем лучшем облачении. Был он бледен и грустен, но читал ритуал без запинки, звонко, вел дело со знанием. Старик был еще хорош, никто не усомнился бы в его здравом уме в его немолодые годы.
Отчитав панихиду, отец Теодор взошел на кафедру.
— Прежде чем всякий пожелает попрощаться с невинно убиенным юношей, что даже не успел связать себя узами брака, хочу сказать вам, дети мои: пусть тот, кто виновен в смерти его, не надеется на прощение. Не отсидится он в тишине, не замолит сей тяжкий грех. И вина того, кто держал оружие, убившее этого молодого человека, меньше вины того, кто оплатил сие злодеяние. Да-да, дети мои, тот, кто платил, тот и есть истинный убийца. И по полной мере будет отпущено ему, ибо каждому воздастся за содеянное. Не в этом мире, так в мире ином, мире справедливом. Бойся, лукавый человек, не спрячешься ты от глаза Господнего, ответишь ты за смерть юноши славного и честного, ответишь так или иначе.
В огромном соборе не было места, куда не долетал бы голос старого попа. В огромном соборе не было человека, который не знал бы, кому эти слова адресованы. Речь епископа оказалась проникновенна и страшна. Многие, особенно женщины, плакали. Волков случайно взглянул на Кёршнера. Купец рыдал – и, кажется, без всякого притворства.
После прощания, когда стали все выходить из храма, родственники рыцаря подошли к кавалеру, и брат погибшего спросил негромко:
— Вы думаете, что в смерти Георга виноват граф?
— Не знаю наверняка, – отвечал Волков честно, – врагов у меня хоть отбавляй. Но герцога или горцев я в этом нападении обвинил бы в последнюю очередь. Герцог имя свое марать не станет, а горцы.. Они люди хоть и злобные, но простые, на такое вряд ли способны. Кроме графа мне больше подозревать некого, и только у него есть причина веская: не хочет он отдавать моей сестре поместье, что по вдовьему контракту ей полагается.
Старший фон Клаузевиц понимающе кивал.