Страница 99 из 121
Ночь уже на дворе, сейчас бы не в седло залезать, а в перины. Максимилиану, конечно, не хотелось никуда ехать, будить кого-то, говорить с кем-то, но раз сеньор велел, что уж поделать, и в ночь пойдешь, и в дождь. Такое оно, дело солдатское.
Выйдя из конюшни и проходя у входа в старый дом, где теперь проживали молодые господа, а заодно и отец Семион, кавалер как раз с ним и встретился. Тот стоял на пороге дома, с лампой, в простой сутане, видно, вышел посмотреть, что тут на дворе за люди собрались на ночь глядя.
— А, это вы, святой отец, – окликнул его Волков.
Когда никого вокруг не было, кавалер по старой памяти говорил попу «ты», но когда кто-то был, чтобы сана не унижать, обращался вежливо, а на богослужении и перстень монаха поцеловать не брезговал. Вот и сейчас, когда народа было предостаточно, Волков ему еще и поклонился коротко.
— Доброй вам ночи, господин Эшбахт, – отвечал отец Семион так же вежливо, осеняя господина святым знамением. – Вы все хлопочете. Это правильно.. Истинный хозяин в пределах своих покоя не знает ни днем, ни ночью.
— Верно-верно. – Волков даже засмеялся, он точно покоя не знал в своих пределах и, вместо того чтобы спать ложиться, бродил по округе, ожидая, пока жена уляжется. – Так и есть, покоя мне нет даже в доме моем.
Волков был доволен участием святого отца в переговорах с горцами, деятельность его поначалу была вялой, он словно боялся чего-то или просто вникал в происходящее, больше сидел да слушал с видом настороженным, но по ходу действия его участие становилось все более заметным и полезным, а к концу так он и сам брал слово, и речи его были и вполне хороши, носили смысл сугубо примирительный и горских депутатов совсем не злили. Что ни говори, а этот монах был вовсе не глуп, хотя и имел множество недостатков для своего сана.
Кавалер остановился и подумал, что и завтра отец Семион может ему пригодиться. В любом случае присутствие священника среди людей генерала придавало делу официальный вид.
— Завтра думаю я соседа нашего посетить.. – начал Волков.
— Что ж, сие предприятие нужное, даже богоугодное, надобно поддерживать хорошие отношения со всеми господами, что живут поблизости.
— Да уж, надо-надо.. – задумчиво продолжал генерал. И закончил свою речь неожиданно для священника: – Прошу вас завтра со мной ехать, дело предстоит непростое. Едем не пировать.
— Непростое? – В голосе отца Семиона прозвучало разочарование и сожаление о том, что в этот недобрый час черт дернул его выйти на крыльцо дома.
— Да, непростое, будьте добры быть до рассвета готовы, – сказал кавалер и, не дожидаясь согласия, пошел к коню.
— У меня крестины на завтра планировались, да еще и служба.. утренняя. Может, брат Ипполит с вами поедет? – робко предлагал монах, уже не видя в темноте Волкова.
— Нет, – отрезал тот из темноты, – молод Ипполит, вы мне надобны.
А утром кавалер был уже при доспехе и, когда вышел на двор, спросил у Максимилиана:
— Люди готовы?
— Двадцать шесть человек лишь пошло.
— Двадцать шесть? И все?
— Больше никто не захотел идти, – отвечал прапорщик. – Двадцать шесть человек – и этих просить пришлось. Зажирел народ, ваши полталера им ни к чему после того, как они добычу за две кампании разделили. Теперь их долго не поднять будет.
Волков вздохнул, Максимилиан прав: теперь у людей деньги есть, поля им нарезаны, кто кирпич с черепицей еще жжет, домишки появились, а в них, как водится, бабы завелись, дети, зачем им походы. «Ладно, двадцать шесть человек при восьми мушкетах, да гвардейцев шестнадцать при сержанте, да господ из выезда четверо вместе с прапорщиком – и так немало». Он огляделся.
— Еж, а где наш коннетабль?
— Господин Ламме сказал, что у него и тут дел по горло, велел, чтобы с вами я ехал, – невесело отвечал помощник господина Ламме, сам подыскивая, куда и как к седлу прикрепить цепь, которой был скован разбойник.
«Мерзавец, никаких дел у него нет, просто не захотел ехать господин коннетабль».
В общем, ждать было больше нечего. Дорога непростая, честно говоря, за солдатским полем дороги уже как таковой и не имелось, а до домика отшельника так и вовсе шло бездорожье, так что нужно было выдвигаться.
У лачуги несчастного растерзанного монаха Волков остановился, спешился, огляделся. С усмешкой заметил, что Еж уже идет пешком, а бригант едет на его коне.
— Так я побоялся, он сдохнет, не дойдя до места, – сообщил Еж, заметив усмешку господина. – Уж больно ослаб.
— Смотри, чтобы не сбежал.
— Да куда ему, он и в седле-то сидит еле-еле.
Волков пошел к домику монаха-отшельника. Дверь висит, а в доме ничего, клетка была железная, так и ее утащили – железо денег стоит. Кладбище за лачугой заросло, трава выше ограды каменной. Нет человека – и дикость природная сразу свое берет. Волков сел на коня и поехал дальше на запад.
Еще до обеда отряд спустился с холма, перешел большой овраг и из зарослей барбариса выбрался на хорошую дорогу, что вела на юг. Отсюда до замка миля, не больше. Его уже и видно.
Издали увидел Волков, как люди при приближении его отряда стали запирать ворота замка. Они и вправду закрывали ворота, спешили и не пустили даже мужика на телеге, торопились, словно увидали приближающегося врага. Это еще больше укрепило генерала в плохих мыслях. Он остановился и, привстав в стременах, поднял руку:
— Стрелки в линию, ружья зарядить, фитили запалить. Доспехи надеть. Господин Фейлинг, мой шлем. Сержант Франк, возьми четверых людей, поезжай вокруг замка, посмотри, есть ли где еще ворота или двери.
— Да, господин! – откликнулся сержант.
— Никак вы воевать надумали? – спросил Максимилиан, надевая шлем.
— Не я, – отвечал генерал, – не я им ворота запирал.
Когда все было готово, Волков двинулся вперед, пытаясь вспомнить, сколько же было у барона людей помимо покойного кавалера Рёдля. За ним в тридцати шагах шли солдаты с алебардами и копьями и сразу после них стрелки, затем Еж, тащивший за собой на цепи разбойника. Замыкали колону гвардейцы генерала, а уже за ними ехал на муле и отец Семион.