Элеонора Августа

И Волков увидел, что для него это важно.

— Да. Это дар его величества.

Ландаман посмотрел на него с видимым благодушием, брошь ему явно пришлась по вкусу.

— Камень очень хорош, подарок весьма ценен, но у меня нет для вас ответного дара.

Волков чуть не силой взял его руку и вложил в нее сапфир. Он был рад, что этот похожий на крестьянина человек сразу понял цену камня.

— Ответным даром для меня будет ратификация договора. Другого дара мне от вас и не нужно.

Райхерд смотрел на камень, изучал его.

— Да, камень весьма редкий, и цвет, и чистота очень хороши, и огранял его мастер.. – Он оторвал взгляд от сапфира и спросил с едва заметным волнением: – Неужели его держал в руках сам император?

— Наверняка о том я не знаю, его мне передал имперский штатгальтер города Ланна, – отвечал Волков.

Он, признаться, был удивлен реакцией ландамана. Всегда заносчивые горцы были врагами империи, а тут избираемый глава одной из горных земель вдруг чуть не с придыханием и с заметным благоговением говорит о вещице, которую подарил кавалеру император. И Волков добавил:

— Не знаю наверняка, держал ли этот камень в руках наш император, но то, что этот камень из его сокровищницы, у меня сомнений нет.

— Благодарю вас, – отвечал ему Райхерд, но так и держал камень на ладони, все-таки одного камня ему было мало. – Но для мира с вами нужны будут веские основания. Уж больно была велика боль и обида от вас.

— Основания? – Кавалер даже и мгновения не думал. – Торговли у вас по реке не будет; пока договор не будет ратифицирован советом, ни одно бревно вниз не уплывет. В лагере моем поставлю крепкий гарнизон с самым лучшим своим офицером, и солдаты не уйдут с вашей земли, пока не будет ратифицирован договор. Воспрещу восстанавливать пирсы и причалы в Милликоне, и гарнизон лагеря за тем присмотрит. Снаряжение и обозы не стану распродавать, а с февраля отправлю во Фринланд рекрутеров для набора шести тысяч человек. Сии основания можно считать вескими для мира?

Теперь первый консул задумался, насупился и еще больше потемнел лицом, кавалер даже начал волноваться, не слишком ли он был резок. Но Райхерд наконец ответил:

— Это веские основания.

— И еще. – Волков видел, что время подошло, и пускал в ход еще один козырь. – Слышал я, что ваша вторая дочь овдовела.

Теперь ландаман посмотрел на него даже с изумлением: а это тут при чем?

— Прошу вас отдать руку вашей дочери моему племяннику. Он хоть и молод, но уже может жениться. Думаю, такой брак будет служить миру между нами и принесет пользу нашим домам.

Ландаман опешил:

— Руку моей дочери Урсулы вы просите?

— Наверное, ее, это она ведь недавно овдовела?

— Да. Зимой ее муж скончался. – Райхерд все еще находился в состоянии крайнего удивления.

— Насколько я слышал, она еще не стара и пригодна к зачатию?

— Да, она еще не стара, ей двадцать пять лет, у нее двое детей, и роды для нее не были трудны. Она пригодна к зачатию.

— Прекрасно. Моему племяннику, кажется, уже пятнадцать, не вижу причин, чтобы не обвенчать их; если ваша дочь принадлежит церкви Кальвина, так мой племянник, думаю, примет вашу веру. – Волков говорил так уверенно, будто вопрос уже совершенно решен.

И кажется, эта решимость и подействовала на ландамана.

— Бывший муж моей дочери был папистом, так что у вашего племянника нет нужды менять веру. – Тут Райхерд сделал паузу. – А ваш племянник носит ваше имя?

«Слава богу, я дал ему свое имя и записал это в церковных метриках, вот оно и пригодилось».

— Да, он носит мою фамилию. Его имя Фолькоф. Бруно Фолькоф.

— Что ж, хорошо..

И тут кавалер понял, почему ландаман спрашивал про имя племянника. Этот простой на вид человек был, кажется, весьма неравнодушен ко всяким проявлениям видимого благородства. И восхитился он сапфиром совсем не потому, что камень был великолепен, а потому, что это подарок императора. Поэтому же он спрашивал про фамилию Бруно. Человек думал о том, что его внуки будут носить знаменитое на всю округу имя.

«Э, братец, а ты, кажется, тщеславен, как, впрочем, и все вышедшие из мужиков богатеи. Это как раз по мне».

— Но мне нужно будет время, – продолжал Райхерд. – Семья должна принять решение. Дело это очень важное.

— Да-да, конечно, но прошу вас не тянуть с решением. И чтобы ускорить дело, прошу передать вашей семье, что за Бруно я дам пять тысяч десятин земли и десять мужиков, а к дому его дам еще пять дворовых девок, и сие все перейдет рожденным в законном браке детям.

— Хорошо, – кивнул Райхерд, снова разглядывая яркий синий камень. – Я потороплюсь с ответом, к счастью, все родственники, что имеют право слова, приехали на сей раз со мной.

— Надеюсь, что он будет благоприятный.

Райхерд ничего на это не ответил, поклонился, собираясь уже уйти, но кавалер его окликнул.

— Простите, господин первый консул, чуть не забыл, – произнес генерал, хотя ничего он на самом деле про это не забывал. – Вы просили указать поводы для заключения мира, а этот довод я упустил. Коли вам еще нужен будет один, так вот он: я все еще помню о восьмидесяти тысячах прекрасных бревен, что сложены в горах севернее Рюммикона.

Райхерд на сей раз посмотрел на генерала неодобрительно, еще раз ему коротко кланялся и, так ничего и не сказав, пошел к своим людям.

«Ничего, путь и он, и все остальные спесивые и воинственные горные мужики помнят, с кем имеют дело. Шутить да заискивать, если мира они не захотят, больше не буду. Сожгу все, разорю все».