Страница 66 из 121
Глава 27
— Ну, рассказывай. – Генерал сел поудобнее, вытянул ногу вперед, а чтобы совсем было хорошо, взял стакан с вином и пристально уставился на собеседника. – Что нового, что слышно?
Отец Семион, как всегда, был великолепен: бархатная сутана, синяя, с шитьем на рукавах, совсем ему, простому попу, не по чину, крест – серебро с позолотой, туфли прекрасной выделки, шапочка с «ушами», такую же покойный епископ Малена носил.
«Где только деньги берет этот мерзавец? Не с крестьян же с нищих, нет, с них столько не взять. Неужели он столько украл на строительстве маленькой часовни, что ему до сих пор хватает?» – удивлялся Волков.
Сидел святой отец, стакан в руке грел, почти не пил, хотя вино неплохое, а сам-то он вина любитель. Ему на этом берегу неуютно, при всем своем великолепии, при всем почтении к нему от солдат отец Семион чувствовал себя здесь, на земле лютых еретиков, нехорошо. И ничего, что укрепления, тысячи солдат, пушки вокруг и непобедимый генерал рядом, все равно морщился, словно пребывание на смрадной земле еретической мучало его как изжога. Все время думал он о том, что как придется ему к еретикам в лапы попасть.. о-о, конец известен. Любого священнослужителя или простого брата монаха еретики зовут прислужником папы и сатаны и казнят их, бедолаг, без всякого уважения. Даже монашек казнят. И это еще хорошо будет, если просто повесят, а не придумают казнь какую-нибудь подлую и насмешливую. Как, например, один раз было в Верхних землях, когда целый монастырь монахов утопили в нужниках монастырских, со смехом приговаривая: «Пусть ваше вам и воздастся». В общем, брат Семион чувствовал здесь себя совсем не так вольготно, как в своей земле, все крутил и крутил свой стакан в пальцах, поглядывал на стены лагеря: хороши ли?
— Я же спросил тебя, чего молчишь, ты что, с глушью? – напомнил о себе монаху генерал.
— Простите, господин, – встрепенулся священник. – А случилось все для вас хорошее. Монахиня говорит, что жена ваша, слава богу, в порядке, чрево весьма велико уже, она может разрешиться хоть через месяц, а хоть и через неделю. Монахиня так и сказала: как Бог велит, хоть завтра может. Говорит, что наследник вам будет. Не знаю, брешет – нет.. Но я про нее спрашивал в Малене, говорят, что часто угадывала пол младенца.
— О! – Волков даже заерзал в кресле, он совсем-совсем позабыл за этой чертовой войной, за этими переговорами и за распрями с офицерами, за всем этим он позабыл, что время разрешения от бремени его жены уже подошло. – Дьявол, пустая голова, совсем ум потерял, надобно письмо ей написать.
— Да уж, ждет от вас весточки, каждый день за вас молится.
— Молится? – переспросил кавалер, ему не очень-то в это верилось. – За меня?
— Молится за вас и за успех промысла вашего богоугодного, молится каждый день и истово, – уверял кавалера святой отец. – Вот только.. – Священник замолчал.
— Ну, говори..
— Покоя в вашем доме нет, – ответил отец Семион со вздохом.
— Ах, это.. – Волков сразу понял, о чем он. – Значит, склочничают.
— Склочничают, – кивал священник. – Госпожа Ланге от своего не отступает и спуску госпоже Эшбахт не дает. До крика и ругани доходят, и даже прислуги не стесняются.
— А госпожа Ланге как? Не хворает ли?
— Нет, – уверял брат Семион, – весьма она бойка. Госпожа Эшбахт все больше сидит и лежит, а госпожа Ланге на ногах. Хлопочет. Новый ваш человек ей весьма по нраву пришелся..
— Новый человек? – Волков не понял, о ком говорит священник.
— Ну да, этот ваш Эрнст Кахельбаум весьма учен, весьма..
— А, вот ты о ком, – вспомнил кавалер.
— Да-да, о нем. Так вот, весьма он хорош, госпожа Ланге им довольна, при мне о том говорила. И за архитектором он следит, чтобы тот деньги лишние не тратил, и за мужиками прибывшими – кажется, на все время ему хватает, всех в строгости держит. Умелый человек, ничего не скажешь.
— И с Ёганом у него ссор нет?
— Нашего Ёгана он съел и ботинок не оставил! – Отец Семион засмеялся впервые за весь разговор. – Наш Ёган теперь у Эрнста Кахельбаума вроде как на посылках.
— О! – удивился кавалер. – Ну, а так все у меня хорошо? Мужикам дома строят?
— Да-да, все слава богу, слава богу.
— А что было слышно о графе?
— А, вот так дело удобно для нас повернулось! – оживился священник. – Прибрал Господь неприятеля вашего. Поехал он на охоту и там упал с коня. И упал так, что и встать не смог. Привезли его домой, а у него кровь в моче. Лекари так ничего сделать и не смогли. Отек он, говорят, стал черен телом, и недели не прошло, как помер. Охота – дело опасное.
«Агнес – дело опасное». Волков вздохнул. Было ему от этого знания непросто, вроде и радоваться надо, а вроде и негоже сему радоваться. Было ощущение, что причастен он к постыдному делу, не мужскому, не рыцарскому. Впрочем, он находил успокоение в том, что и граф был еще тот мерзавец. Черт с ним, поделом. Больше он этом думать не станет, а Агнес.. ну.. молодец, что тут скажешь. Генерал помолчал и вернулся к разговору:
— Не сегодня-завтра будут тут переговорщики от этих. – Волков кивнул головой в сторону севера. – Ты мне надобен будешь. Слушай, думай, может, что надумаешь.
— Господин мой, я-то по мере сил, но ведь монах я, не стряпчий.
— Знаю-знаю, я тебя позвал сюда советником. А за стряпчими я послал человека во Фринланд, должен уже обратно быть.
— Чем смогу, чем смогу, – пообещал отец Семион.
Вечером того же дня капитан Мильке привез двух самых дорогих адвокатов, которых смог найти во Фринланде и которые согласились с ним поехать. Одного звали Лёйбниц, другого Крапенбахер. Кавалер как раз ужинал, он пригласил капитана за стол. Капитан был явно голоден, сразу сел к столу и, ожидая, пока младший повар нальет простой похлебки из каплуна с клецками, стал говорить:
— Просили они премию по успешном окончании дела, но я не знал, сколько вы им предложите и что будете считать успехом, посему предложил поденную оплату. Еле уговорил на то.
— И сколько же они попросили? – насторожился генерал. Он и есть перестал, глядел на молодого офицера.
— Двадцать шесть талеров, – ответил Мильке.
Повар водрузил перед ним чашку с отличной похлебкой, пахнущей жареным луком, а Гюнтер поставил рядом стакан с вином. Но капитан ни к чему не прикоснулся, по тону генерала поняв, что что-то не так.
— Двадцать шесть монет за все дело? – уточнил Волков.
— Двадцать шесть монет в день, – сказал Мильке.
— В день?! – Волков даже ложку отбросил.
«Двадцать шесть талеров на двоих! Адвокаты! Хуже нет подлецов!» – думал кавалер.