Страница 62 из 121
Глава 25
Пленных отпустили, когда полдень уже давно минул, когда пушки уже перетянули на северный берег реки и последние охранники пленных под командованием капитана Рене тоже перешли реку. Волков к тому времени был уже в миле к северу от города. Ехал со своим выездом почти в голове уходящей к Висликофену колонны. Он все еще находился не в духе после вчерашнего разговора с офицерами. Признаться, он, ко всему прочему, был не только зол, но и удивлен. И злился он, как это ни странно, как раз не на Кленка, который больше всех, оказывается, ратовал за продолжение войны. И даже не на Роху, который говорил с ним с неподобающей дерзостью. Злился он на Карла Брюнхвальда. На человека, с которым он неожиданно для себя сблизился и который стал тем, обществом которого Волков никогда не тяготился. Кленк – ландскнехт, пес войны, с него взять нечего, у него каждый год новый наниматель, Волков ему не друг и не родственник. У Кленка семья – это его люди, его баталия, он только из их интересов и исходит. И с Рохи спрос невелик, всегда, во все времена, что Волков его знал, характер у майора был дурной. Прост и незатейлив, как тесак. Он как пьяный: что у него на уме, то и на языке, – хотя мнит он себя хитрецом. Но был он скорее храбрецом, чем хитрецом. Хотя с мушкетами и угадал, но то повезло ему скорее. На него злиться – что злиться на топор, которым сам себе по ноге попал. А вот Карл.. Тут все иначе. Кем он был раньше, до встречи с Волковым? Нищий, бездомный, брошенный своей семьей офицеришка, смешно сказать, седеющий ротмистр, командир трех десятков таких же стареющих солдат. А теперь? Полковник! Землю получил. Мало, но все-таки есть. Почет, открытые двери в доме, за его интересы хлопотал не меньше, чем за свои. И он вдруг не поддержал его, когда должен был. Он в войске второй человек по званию. Конечно, сам он ничего не говорил, дерзость не проявлял. Но почему не встал на его сторону, Волков не понимал. Деньги – вот причина? Грабеж? Скорее всего.
Сам генерал помнил, как, будучи еще солдатом, состоял в плохих, сколоченных из разных людей корпорациях, где старшины не имели достаточного веса, старые товарищи друг против друга озлоблялись, за железо брались. Из-за чего? Да из-за серебра, конечно. Еще он помнил, как одни солдаты обворовывали спящих товарищей и уходили в ночь безнаказанными. На что только люди из-за денег не пойдут. Роха, вон, вчера едва до брани не дошел. Если бы не люди вокруг, дал бы ему, мерзавцу, в морду. Едва сдержался. А дал бы при всех, так дурень на поединок бы позвал. Не хватало ему еще такого. Хуже и быть ничего не может. Хорошо будет, если солдаты про офицерскую склоку не узнают.
Волков вздохнул: да, не ожидал он, что Карл Брюнхвальд его не поддержит, не ожидал.
Но вот кто точно был рад принятому им решению, так это простые солдаты. Даже простые ландскнехты, и те, кажется, не выглядели недовольными. А уж в ротах Брюнхвальда и в ротах Рохи так люди искренне радовались, что живыми и здоровыми уходят из этого негостеприимного края. И это как раз и убеждало генерала, что решение, принятое им, правильное. Рядовые и сержанты не хотели продолжать войну, а хотели идти к реке и делить то, что захватили за две кампании.
К Висликофену пришли через два дня, уже к вечеру. И полковник Эберст, приехав к генералу из города, был очень рад их приходу и первым делом попросил разрешения на усмирение городской сволочи.
— А что случилось? – спрашивал Роха, который как раз в то же время прибыл к генералу за указаниями по поводу секретов и пикетов вокруг лагеря.
— Озверели еретики, все дни, что мы тут стоим, задирают и задирают наших людей. По вашему с ними уговору, господин генерал, должны они были нас кормить, но ту еду есть мы не стали: один раз привезли хлеб, так одна корзина дерьмом воняла. Мне пришлось у ворот караулы увеличить. Эти городские сволочи подстрекали мальчишек кидать в нас камни, и бабы их бранились. А со вчерашнего дня словно с цепи сорвались, стали собираться на улицах кучами, хоть и не с оружием, но с палками, вставали на проходе моих людей, задирали их, и даже дело до кулаков доходило.
Роха посмотрел на генерала: ну и что? Неужели ты не ответишь?
— Выбитый зуб? – спрашивал генерал у полковника Эберста. – Больше ничего?
— Слава богу, – отвечает тот.
— Выводите гарнизон из города прямо сейчас, – приказал Волков.
Ему никак не хотелось сделать хоть что-то, что могло поставить под вопрос переговоры, хоть как-то спровоцировать злость местных. Отправь он в город солдат, чтобы вразумить городское быдло, – все, считай, что война продолжена. А он уже отошел от столицы земли, там, наверное, стену укрепили, отданных им пленных вооружили, силы с окрестных деревень стянули. Все, время ушло, теперь они снова могут воевать. А он.. а он теперь нет. Его солдаты, помыслами уже поделив добытое, кто дома с бабой своей, а кто и в кабаке сидит. Только офицеры этого как будто не видят. Не видят, что солдаты уже не те, что были в начале кампании.
— Так что, мы и не поквитаемся с этой швалью за обиды, нам нанесенные? – спрашивал Эберст.
— Нет, полковник, вы все сделали прекрасно, не довели дело до крови и удержали город, я вами доволен, но никого мы наказывать не будем. А солдату тому, которому выбили зуб, я выдам два талера, – отвечал Волков и, видя, что полковник немного удивлен, добавил: – Я уговорился с ними о переговорах, не хочу дать им повод те переговоры сорвать.
Роха повернулся и пошел прочь, даже не дождавшись распоряжений по поводу охраны лагеря. Пошел, не поклонившись, не выказав ни малейшей вежливости. Эберсту это бросилось в глаза. Он покосился на уходящего майора, а потом поглядел на генерала и спросил:
— Значит, мир?
— Хотелось бы, чтобы так и было, поэтому никого наказывать не будем, а гарнизон выводите из города прямо сейчас.
Утром они начали сворачивать лагерь. Обоз у Волкова и так был немаленький, а тут еще увеличился почти на сто телег. И ведь ничего не бросишь: еда, порох, оружие, палатки – все денег стоит, кто ж деньги бросает. Хотел выйти на заре, но собрались только к полудню.
Горожане, свиньи, выбегали на стену, улюлюкали, орали вслед ругательства. Кидали всякую дрянь вслед его войску. Конечно, докинуть не могли, но задевать руганью его и так злых офицеров, конечно, задевали.