Страница 84 из 115
— Дороги нынче сухие, идёт он уже, получается, три дня, значит для через три или четыре будет в Эшбахте.
Волков прячет письмо. Он немного расстроен: как быстро пролетели эти мирные деньки. Только, казалось, вчера приехал домой, только обжился немного.. Вот только собрался писать письмо архитектору и сообщить тому, что требуемая сумма для достройки замка имеется. А Карл Брюнхвальд уже и говорит:
— Три дня у нас осталось. Ко времени, как приедут орудия нам бы уже нужно собрать хороший обоз. До Винцлау путь-то неблизкий. Да и людей собрать. Вы какой наряд сил думаете брать на то дело?
Волков молчит, он глядит в окно. А там солнце, тепло, горожанки такие красивые, все, как на подбор, холёные, все в теле, рубашки у них на груди рвутся. Женщины, если видят его взгляд, улыбаются ему, кланяются, смеются меж собой. Генерал не хочет думать ни об обозах, ни о нарядах сил, ни о пушках. Ему вообще неохота тащиться в какой-то Винцлау. Ему и тут хорошо, и даже грубиян-разбойник Ульберт, и тот кажется своим. Да и куда он денется, этот Ульберт. Ждут его железа, клетка да суд.
А Винцлау.. Горные перевалы, пушки, чужие земли, чужие люди, чужое дело. Генерал вздыхает. А Карл Брюнхвальд тогда говорит своему командиру:
— Я представлю вам завтра список того, что, на мой расчёт, нам понадобится для похода, а вы уж сами потом решите.
— Так и поступим, Карл, — отвечал ему генерал, а сам махал рукой одной улыбчивой и очень приятной горожанке, что вышла на улицу выплеснуть воду из ведра.
* * *
А на следующий день после завтрака, как и обещал, полковник принёс своему командиру список людей, которые могли были понадобиться в деле. Там было пятьдесят мушкетёров, пятьдесят арбалетчиков, две сотни солдат, полсотни сапёров и тридцать артиллеристов. Это при тридцати возницах и поварах. И при тридцати телегах для обоза и пятидесяти пяти лошадях.
— Изрядно вы, друг мой, собрались взять с собой, — говорил Волков, прикидывая, что этот наряд сил потребует денег намного больше, чем он рассчитывал потратить.
— Думаете, я беру лишку?
И тут Волков замолчал и стал прислушиваться, сыновья его кричали где-то наверху, играли во что-то, радовались, что сегодня не будет ни одного из мучителей-учителей. Но генерал за всем домашним шумом расслышал голос низкий, чуть надтреснутый, который ни с каким другим спутать было нельзя.
— Фон Флюген! — кричит он.
— Да, господин генерал, — появляется молодой человек с вечной своей неторопливостью.
— Уж не Сыч ли там разговаривает где-то?
— Так он, — отвечает оруженосец.
— А ну-ка зовите его сюда!
Фон Флюген уходит, а генерал оборачивается к своему товарищу.
— Представляете, Карл, отправил его по важному делу.. выяснить кое-что, а он, недели не прошло, как уже вернулся.
И тут появляется в гостиной сам Фриц Ламме. Физиономия невесёлая, здоровается не как всегда. Говорит просто:
— Доброго дня, господа.
И тут Карл Брюнхвальд понимает, что он здесь лишний, и, собрав свои расчёты, говорит:
— Так я завтра к вам, друг мой, загляну, а наряд сил пересчитаю и уменьшу. До свидания.
— Приходите после завтрака, друг мой. До свидания.
И когда Карл ушёл, Волков и говорит Сычу:
— Ну, чего вернулся? Или выяснил всё, за чем тебя я посылал?
— Выяснил, — бурчит Фриц Ламме и без приглашения садится на стул, на котором только что сидел полковник, бросает по-босяцки свою шапку на стол, — но мало.
— Мало? — Волков приготовился слушать своего коннетабля.
— Ну, выяснил, что у неё лучшая карета в городе и лучшие наряды, самые дорогие. Что живёт она в том же доме, что и раньше.. В вашем доме.
— Да, я вижу, ты многое разузнал, — говорит Волков едко, — это стоило тех денег, что я тебе дал.
— Экселенц! — тут Сыч начал бить себя кулаком в грудь.
— Ну? Что?
— Мы приехали, нашли постой, прошлись по улицам, по закоулкам, на следующий день пошли ваши вещи продавать, а заодно прогулялись по улице, где она живёт. Домишко её поглядели. Я и приглядел место, откуда можно за домом понаблюдать. Решили мы, что к вечеру и начнём. Так и начали. А там спрятаться негде, вечером народа немного, ни трактира рядом, ничего нет.. Монастырь да такие же дома с большими заборами и богатыми господами. Всё непросто. За два дня лишь карету её узнали и всех её слуг вспомнили. Ну, вот и подумал я, что.. Служанку её, здоровенную такую бабищу, помните?
— Ну, помню.. — Волков и вправду вспоминает здоровенную девицу пудов эдак на семь, что служила у Агнес.
— Так я вот и подумал, что с ней переговорю, пошепчу, приласкаю, посулю ей деньжат малость, она про госпожу что и расскажет.
— Дурак, — коротко констатирует генерал.
— Теперь-то и я знаю, что дурак, — соглашается Фриц Ламме. — Пошёл я за этой бабой, она вроде как с корзиной вышла, по лавкам пошла пройтись, вот иду за ней, иду.. А тут остановился.. — Сыч закатил глаза к потолку и замер. — Чувствую, что меня.. Словно мне игла холодная в крестец впилась, — он показывает на спину: — Вот сюда, и так впилась, что аж в ногу отдаёт.. Я встал, а потом думаю: а что там сзади.. Оборачиваюсь, а в пяти шагах от меня.. — он делает паузу. — Она!
— Кто? Служанка? — удивляется генерал.
— Да при чём тут служанка⁈ — Сыч даже удивляется такой несообразительности господина. — Она! Агнес! Я её поначалу не признал, ведь она раньше какой была — такая махонькая, хилая, кожа синяя, да кости куриные, да глаза косые, а сейчас стоит.. — Фриц Ламме жестами демонстрирует, насколько хороша стала Агнес. — Вся из себя. Красивая.. Грудь у неё.. — и тут он поднял палец к потолку. — Распятие поверх платья носит. Большое. И распятие то золотое. А само платье — бархат самый синий, что я только видел. Плащ шёлком подбит.. А на голове.. — он снова изображает жесты, из которых невозможно угадать головной убор Агнес. — Вот такое вот.. И не косоглазая совсем.
— Не косоглазая? — с сарказмом уточняет генерал.
— Вообще не косоглазая, — заверяет его Сыч.
— И что же тебе эта не косоглазая красотка сказала?
Коннетабль Эшбахта морщится:
— Противная баба, только на внешность иной стала, а как было у неё кошачье нутро, так и осталось. Никуда не делось.
— Что сказала-то? — Волков уже разочарован тем, что Ламме провалил его задание, и теперь спрашивает скорее ради интереса.
И тут Фриц Ламме, морщась и ломая голос под женский, воспроизводит речь Агнес:
— А я, говорит, думаю: что это на улицах Ланна смердит хлеще обычного, а это ты, поганец, сюда приехал. А ну, говорит, признавайся: ты у меня под окнами ошиваешься второй день? У-у.. Такая мерзкая баба.. Хоть и красивая..