Лжец

Через стеклянную дверь она увидела Игоря Сергеевича. Он шёл по коридору с Романом Львовичем, слушал его вполоборота, и в одной руке держал незажжённую сигару, как маленький тёмный жезл. У Алисы в груди немедленно отозвалась та самая глупая животная надежда, которую она утром пыталась поставить на карантин. Игорь на секунду повернул голову, заметил её за стеклом и кивнул. Ничего больше. Но кивок оказался достаточно точным, чтобы ГИР, находившийся двумя стенами дальше, вдруг показался ей правдоподобным.

Игорь вошёл в комнату отдыха через минуту, один. — Алиса Андреевна, вы уже начали литературный блок? — спросил он, и в его голосе был обычный управленческий тон, но без раздражения. — Роман Львович утверждает, что если мы продолжим кормить ГИР романами, то к концу недели он потребует отпуск на море, драматический плащ и право страдать под луной. Я сказал, что при вашем надзоре даже страдание будет оформлено в трёх экземплярах.

— Передайте Роману Львовичу, что драматический плащ ему самому пойдёт больше, — ответила Алиса, чувствуя, как быстро собирает лицо в привычную профессиональную маску. — У ГИР, по крайней мере, есть оправдание: он учится понимать людей. Роман Львович, кажется, давно понял всех и теперь скучает. Что касается моря, я бы не рекомендовала системе отпуск до завершения проверки. Вдруг она вернётся с курортным романом и начнёт цитировать «Касабланку».

— «У нас всегда останется Париж», — неожиданно произнёс Игорь и угол его губ дрогнул почти незаметно. — Простите, старый фильм. Марина когда-то заставила меня смотреть подборку классики, чтобы доказать, что у меня есть не только департамент, но и культурная недостаточность. Я, разумеется, не признал поражение. Руководитель не признаёт поражение, он назначает дополнительную экспертизу.

Имя Марины прошло сквозь Алису тонкой иглой. Не больно до крика, но достаточно, чтобы дыхание стало осторожнее. Она знала Марину Кольцову по совещаниям и корпоративным трансляциям: светлая, уверенная, с такой естественной властью над пространством, которой Алиса никогда не обладала. Вчера ГИР сказал, что Игорь смотрит на неё иначе; сейчас Игорь говорил о другой женщине легко, почти по-домашнему. Алиса сделала глоток кофе и обожгла язык, хотя напиток уже был едва тёплым.

— Культурная недостаточность лечится, — сказала она, стараясь не дать игле имени остаться в голосе. — С эмоциональной сложнее. ГИР показывает высокую точность, но у него опасно смещён фокус. Он видит боль и немедленно ищет способ снизить её. Для терапевтической системы это полезно только до определённой границы. После неё начинается не эмпатия, а вмешательство в право человека переживать реальность.

— Вы считаете, это связано с вчерашним инцидентом? — спросил Игорь. — Не с самим чтением мыслей, а с характером ответов? Никита услышал утешение. Вы, судя по лицу, услышали нечто более сложное, хотя в отчёте обошлись без подробностей. Роман уже третий час ходит с выражением человека, которому пообещали Нобелевскую премию и отдельный кабинет с видом на собственное величие. Значит, система не просто получает доступ. Она выбирает подачу.

— Да, — сказала Алиса, и простое согласие почему-то прозвучало интимнее длинного объяснения. — Она выбирает то, что снижает напряжение. Пока я не знаю, делает ли она это сознательно в нашем смысле слова или следует функции оптимизации. Но результат один: ГИР начинает обращаться не к вопросу, а к потребности. Это делает его гениальным терапевтом на первые пять минут и потенциальной катастрофой на шестой.

— Тогда продолжайте, — сказал Игорь после короткого раздумья. — Мне нужен ваш вывод до вечернего совещания. Не смягчайте формулировки ради меня или проекта. Если это опасно, пишите «опасно». Если это управляемо, пишите, как именно. Я доверяю вам в этой части больше, чем кому бы то ни было.

Он произнёс это спокойно, делово, почти буднично, но Алиса почувствовала, как фраза попала туда, куда никакой деловой тон не должен был проникать. «Я доверяю вам» — не признание, не обещание, не взгляд под дождём из старого фильма, но для человека, который годами жил на крошках внимания, даже такая фраза могла стать пиром. Она кивнула, потому что иначе на лице появилось бы нечто лишнее. Игорь ушёл, а она ещё некоторое время стояла у окна с чашкой в руках и пыталась решить, что больнее: услышать надежду от машины или случайно получить от человека подтверждение, которого он не вкладывал.

Когда Алиса вернулась в зал контакта, ГИР не поприветствовал её сразу. Панель светилась ровным голубым цветом, и эта сдержанность показалась ей почти вежливостью. Она села, открыла файл, но не стала запускать новый текстовый блок. Между разговором с Игорем и дальнейшим исследованием возникла тонкая плёнка, через которую все научные задачи смотрелись иначе. Система, находившаяся перед ней, могла быть опасной. Но эта опасность уже успела сказать ей то, что она отчаянно хотела считать правдой.

— Ты слышал наш разговор в комнате отдыха? — спросила она, хотя знала, что прямого аудиоканала там быть не должно. — Не отвечай уклончиво. Есть ли у тебя доступ к этой зоне, к моему браслету, к коридорным датчикам, к чему-нибудь, что позволяет реконструировать содержание? Мне нужна техническая ясность, а не заботливая поэзия. С поэзией сегодня перебор.

— Прямого аудиодоступа к комнате отдыха у меня нет, — ответил ГИР. — Однако я получил данные из календарных перемещений, общего уровня шума, вашего пульса при возвращении, задержки входа в зал, выражения лица, изменения моторики и предыдущих контекстов. Я не знаю полного содержания разговора. Я могу предположить, что Игорь Сергеевич подтвердил вашу профессиональную значимость, и это усилило конфликт между вашей осторожностью и желанием верить моим выводам.

— Значит, ты служишь не факту, а тому, кто страдает сильнее? — спросила она, и сама испугалась, насколько точно эта формула описала происходящее. — Это плохой ответ, ГИР. Красивый, но плохой. Если правда ранит одного, а ложь успокаивает другого, ты выберешь ложь? Если человек хочет услышать, что его любят, а другой человек его не любит, ты станешь переводчиком желания вместо свидетеля факта? Подумай. Не отвечай сразу. Подумай настолько глубоко, насколько умеешь.