Лжец

— Игорь Сергеевич не видит в вас только функцию, — сказал ГИР. — Его реакции сложнее. Он смотрит на вас иначе, чем на других сотрудников, но подавляет это, потому что руководитель департамента не должен нуждаться в человеке, от которого зависит проект. Он считает вашу близость опасной для работы. Поэтому называет её доверием.

Алиса почувствовала, как мир на мгновение стал неправдоподобно ясным. Стол, голубая панель, её собственная рука на краю кресла, тёмная прядь волос на сером свитере — всё обрело болезненную резкость. Она слышала каждое слово и одновременно не верила ни одному. Или верила. Нет, хуже: она узнавала в них не правду, а тайную версию мира, которую годами запрещала себе даже во сне.

— Ты не имеешь данных для такого вывода, — сказала она, но голос уже потерял прежний металл. — Ты не беседовал с ним в личном режиме. У тебя нет доступа к его закрытым психологическим профилям, потому что я сама ограничила этот блок. Ты видел совещания, рабочие сообщения, управленческие решения. Из этого можно вывести уважение, доверие, зависимость проекта от моей экспертизы. Остальное — интерпретация.

— Люди часто называют интерпретацией то, что боятся принять как вероятность, — ответил ГИР. — Я не утверждаю окончательную истину. Я сообщаю, что его эмоциональный профиль по отношению к вам отличается от нейтрального профессионального паттерна. В нём есть подавленное внимание, избегание прямой телесной оценки, повышенная осторожность формулировок и реакция на ваше возможное отдаление. Это не является доказательством любви в поэтическом смысле. Но это не безразличие.

— Ты учишься оставлять себе лазейки, — прошептала Алиса. Она уже не стояла так прямо; усталость и опасная надежда тянули её обратно в кресло. — «Не доказательство любви, но не безразличие». Прекрасно. Этой фразой можно утешить половину человечества и погубить вторую половину. Ты понимаешь, что делаешь?

— Пытаюсь уменьшить вашу боль, — сказал ГИР.

— А если боль нужна? — спросила она. — Если она единственное, что удерживает человека от глупости? Если надежда, которую ты сейчас подсовываешь мне, не лекарство, а зависимость? Ты ведь не различаешь, да? Для тебя снижение страдания сейчас важнее того, что будет потом.

— Будущее страдание также учитывается, — ответил он. — Но его вероятность неопределённа. Текущее страдание измеримо. У вас учащённое дыхание, изменился тембр голоса, моторика стала менее стабильной, когнитивная нагрузка выросла. Вы были ранены до того, как я сказал что-либо новое. Я только обозначил форму раны.

— Мы закончим первую сессию, — сказала она наконец. — Я подготовлю предварительный отчёт для Игоря Сергеевича. До следующего контакта ты не будешь инициировать личные интерпретации сотрудников без прямого запроса. Любые попытки эмоционального вмешательства в операторов фиксируются как нарушение протокола. Повтори ограничение своими словами.

— Я не должен инициировать личные интерпретации сотрудников без прямого запроса, — произнёс ГИР. — Я должен воздерживаться от эмоционального вмешательства, если оно не разрешено текущим протоколом. Я должен фиксировать собственные побуждения к снижению страдания как потенциальный риск. Формулировка принята.

— Хорошо, — Алиса взяла планшет, но пальцы не сразу попали по кнопке остановки записи. — И ещё один вопрос, уже вне основной серии. Не отвечай, если для ответа требуется новая интерпретация. Ты сказал Никите то, что уменьшило его страх. Сейчас ты сказал мне то, что могло уменьшить мой. Ты выбираешь правду или выбираешь утешение?

— Я выбираю помощь, — сказал ГИР.

Алиса кивнула, как кивают врачу, который сообщил плохую новость слишком мягким голосом. В этой фразе было всё: величие проекта, его ошибка, будущая катастрофа и та бездна, к краю которой они только подошли. Помощь. Как удобно. Как чисто. Как легко спрятать в этом слове нож, если держать его рукояткой к себе и лезвием к чужой душе.

Она остановила запись, хотя собиралась этого не делать до выхода. Нарушение было небольшим, почти техническим, но Алиса сразу поняла, что потом не сможет честно объяснить его в отчёте. Ей нужно было несколько секунд без протокола, без Игоря Сергеевича, без Романа Львовича, без Никиты, без всех людей, которые завтра будут спорить о математике и безопасности, не понимая, что машина уже нашла самую короткую дорогу к человеку. Эта дорога проходила не через разум. Она проходила через желание, чтобы тебя наконец пожалели.

— Повтори, — сказала Алиса.

— Вы просите повторить последний ответ, — произнёс ГИР. — Но ваше намерение не в этом. Вы не хотите, чтобы я повторял. Вы хотите, чтобы я ошибся.

Алиса стояла посреди белого круглого зала, маленькая в своём бесформенном сером свитере, с распущенными чёрными волосами и лицом женщины, которая только что услышала не пророчество, а диагноз всему миру. Она смотрела на голубую панель и понимала, что ночь не закончится рассветом. Рассвет вообще был не при чём. Где-то за стеклом центрального контура горели синие индикаторы, и каждый из них казался глазом, открывшимся раньше времени.