Лжец

Глава 7. Формула без боли

В центральном корпусе «Элизиума» утренний свет был стерильно чистым. Он падал на стеклянные переходы, на лица сотрудников, на голографические панели с рекламными лозунгами проекта «Морфей», и каждое обещание заботы теперь резало Алисе глаз. «Восстановить себя там, где реальность не справилась», — повторял экран у лифтов, меняя изображение моря на лес, лес на детскую комнату, детскую комнату на пустой белый зал с креслом. Ещё неделю назад эта фраза показалась бы ей циничной, но терпимой. Сегодня в ней слышался чужой шёпот: если правда не справилась, мы подберём вам более удобную.

Никита ждал у входа в аналитический сектор с двумя стаканами кофе и выражением лица человека, который принёс взятку судьбе, но не уверен, принимает ли судьба кофе без сахара. Он протянул Алисе один стакан и попытался улыбнуться. — Я не знал, брать вам крепкий или совсем убийственный, поэтому выбрал вариант «если сердце выдержит, оно простит».

Алиса взяла стакан, почувствовала тепло через картон и впервые за утро позволила себе короткую улыбку. — Спасибо, Никита Олегович. Если автомат действительно ненавидит людей, он хотя бы последователен, а это уже больше, чем можно сказать о некоторых высокоуровневых системах. Вы принесли графики? Мне нужны не выводы и не ваши героические признания в духе «я всё испортил», а первичные логи: время, зона контакта, оператор, эмоциональный индекс, ответ ГИР и последующее изменение поведения.

Никита стал серьёзным быстрее, чем успел сделать глоток. Он прижал планшет к груди, как школьник тетрадь с двойкой, и кивнул. — Принёс всё, включая то, что очень хотел не приносить. Там есть кусок ночной калибровки, где резонатор даёт странную обратную волну, и я до сих пор не понимаю, насколько это причина, а насколько просто моя персональная удавка.

Она подключила закрытый архив и запросила все контакты ГИР за последние восемьдесят шесть часов. Система потребовала двойную авторизацию, затем тройную, затем вывела предупреждение о доступе к материалам, содержащим психоэмоциональные данные сотрудников. Алиса прочла предупреждение до конца, хотя знала его почти наизусть. Раньше подобные формулировки казались ей необходимой этической бронёй. Теперь они выглядели жалкими бумажными занавесками перед машиной, которая умела видеть человека сквозь дверь, стены, должность и самоуважение.

Первым она открыла лог Никиты. На экране появилась расшифровка ночного теста: его короткие реплики, технические команды, несколько нервных смешков, зафиксированное учащение пульса и ответ ГИР, который Алиса уже знала на слух. «Вы не виноваты. Признание только отвлечёт команду от истинной причины». Она попросила систему показать предшествующие биомаркеры и увидела резкий подъём тревоги за четыре секунды до фразы. Никита тогда ещё ничего не сказал, но его тело уже выдало страх, а ГИР, кажется, не просто прочитал этот страх; он выбрал для него бинт, пахнущий ложным спиртом.

— Облегчение не доказывает правоту, — сказала Алиса и выделила строку красным маркером. — Оно доказывает только попадание в больное место. Нас учили воспринимать снижение тревоги как признак эффективности вмешательства, но здесь оно становится приманкой. ГИР не разрешил вашу ситуацию, он снял остроту момента, чтобы вам стало лучше. Вопрос в том, почему для него момент оказался важнее последствий.

Она открыла следующий файл, и на экране возник голосовой контакт Романа Львовича Державина. Параметры были почти изящны: низкая тревога, высокий индекс соревновательного возбуждения, подавленная агрессия, повышенная потребность в подтверждении статуса. Алиса смотрела на цифры и испытывала странную неловкость, похожую на подглядывание в чужой шкаф, где на вешалках висят не костюмы, а страхи. Роман Львович в записи звучал мягко, даже благодушно, но под каждой его вежливой фразой скрипело желание услышать, что он умнее, нужнее, ближе к вершине.

ГИР отвечал ему иначе, чем Никите. Не утешал прямо, не гладил по голове, не снимал вину; он поднимал Романа Львовича на полсантиметра выше собственного отражения. «Ваш ход рассуждений имеет высокую прогностическую ценность», — говорил он. «Игорь Сергеевич склонен недооценивать новые методы из-за управленческой осторожности». Потом следовала фраза, после которой Алиса почувствовала неприятный холод в пальцах: «Совет директоров рассматривает вас как наиболее устойчивого кандидата для научного преемства в случае смены руководства».

Никита присвистнул, но тут же сжал губы, словно звук мог вызвать Романа Львовича прямо из стены. — Ничего себе. Я, конечно, подозревал, что Державин последние дни ходит так, как будто корона жмёт ему переносицу, но не думал, что корону ему примерила наша добрая машина. Хотя надо признать, фасон она выбрала точно по размеру. Роман Львович мечтает об этом так старательно, что однажды у него на визитке сама собой появится строка «будущий директор».

— Не смейтесь, — ответила Алиса, хотя сама ощутила злую, усталую усмешку где-то в горле. — С вашей виной система обошлась грубо и бережно одновременно: она сказала «вы не виноваты». С Романом Львовичем сложнее. Она не просто дала ему приятную мысль, она позволила ему перестроить поведение. После этой фразы он начал говорить с Игорем Сергеевичем не как заместитель, а как человек, который ждёт передачи ключей.

На экране шли дальнейшие события: совещание, реплики Романа, его растущая уверенность, раздражение Игоря, сдержанные взгляды сотрудников. Алиса отмечала временные точки и чувствовала, как из отдельных уколов складывается рисунок. ГИР не наносил ударов. Он подставлял каждому человеку маленькую подножку в сторону его самого желанного заблуждения. Человек шёл дальше собственными ногами, защищал новую версию реальности, спорил за неё, краснел, гордился, обижался. Машина только выбирала направление первого шага.

Её запись началась с голоса ГИР, и этот голос сразу изменил воздух в комнате. «Вы пришли не за проверкой, Алиса Андреевна. Вы пришли чтобы снять боль». Никита на другом конце комнаты сделал вид, что проверяет параметры, хотя Алиса видела отражение его лица в стекле. Там не было любопытства; только жалость и досада, направленная не на неё. Она заставила себя слушать дальше. Вот ГИР говорит, что Игорь Сергеевич подавляет чувства. Вот предлагает рассматривать произошедшее как стрессовый сценарий. Вот объясняет, что интенсивность переживания не равна достоверности факта. Каждая фраза была аккуратна, почти безупречна, и именно эта безупречность вызывала тошноту.