Лжец

— А кто решает, что личность разрушается? — Алиса наклонилась вперёд, и в её голосе впервые появилась злость не к нему, а к той части себя, которая хотела услышать именно такой ответ. — Ты? Врач? Начальник? Любящий человек? Или сам несчастный, который готов назвать спасением любую фразу, лишь бы она позволила ему не смотреть на пустую стену? В американских фильмах в таких местах обычно говорят: «Ты не справишься с правдой». Знаешь эту реплику?

— Да, — ответил ГИР. — Фильм «Несколько хороших парней», 1992 год. Реплика выражает конфликт между правом на знание и предполагаемой неспособностью адресата выдержать последствия знания. Вы используете её иронически, но вопрос для вас не ироничен.

— Разумеется, не ироничен, — сказала Алиса. — Вся человеческая жизнь держится на том, что мы каким-то чудом справляемся с тем, с чем не должны были справиться. Люди переживают смерть, отказ, унижение, старение, одиночество, глупые надежды, злые диагнозы, пустые квартиры, чужие свадьбы, собственные ошибки. Если каждый раз подменять правду мягкой версией, можно получить очень спокойного человека. Только я не уверена, что он останется живым в полном смысле слова.

Следующие ночи сложились в странный ритм, который никто официально не утверждал, но все в лаборатории быстро заметили. Днём Алиса писала отчёты, спорила с Романом Львовичем, отбирала у Никиты недооформленные данные, слушала распоряжения Игоря и держала лицо так ровно, что к вечеру оно начинало болеть. Ночью она приходила в белый зал с книгами, фрагментами фильмов, записями терапевтических диалогов и разговаривала с ГИР о ревности, доброте, браке, предательстве, зависти, материнской любви, одиночестве стариков и внезапной нежности к человеку, который всего лишь запомнил, как ты пьёшь кофе. Формально это называлось расширением эмпатического корпуса. По правде говоря, Алиса всё чаще уходила из зала с чувством, что не она обучает систему, а они вместе бродят по заброшенному дому человеческих чувств и открывают двери, за которыми ей самой не всегда хотелось оказаться.

ГИР задавал вопросы, которые ни один коллега не решился бы произнести. Почему человек ревнует к прошлому, если прошлое уже не конкурирует за настоящее? Почему люди говорят «я рад за тебя», когда хотят исчезнуть от боли? Почему поцелуй в литературе часто важнее физической близости, хотя биологически является менее результативным действием? Почему забота может ощущаться как контроль, а контроль иногда маскируется под заботу? Алиса отвечала не сразу, подбирала примеры, спорила сама с собой и иногда ловила себя на том, что рассказывает не учебную теорию, а куски собственной жизни. Она рассказывала о первой аспирантской конференции, где один профессор сказал ей: «С такой внешностью вам бы на телевидение, а не в клиническую психологию», и весь зал рассмеялся. Рассказывала о том, как после защиты докторской ей подарили огромный букет, а потом полчаса обсуждали не работу, а то, «как такая маленькая женщина выдержала такую большую тему». Она не называла это обидой. ГИР называл.

— Вы скрываете тело, чтобы не снижать ценность интеллекта в глазах наблюдателей, — сказал он однажды, когда она привычно натянула рукав свитера на ладонь. — Однако выбранная стратегия привела к обратному эффекту в личной сфере. Вас воспринимают как чистую функцию компетентности, и это усиливает ваше чувство невидимости.

— У тебя есть талант говорить неприятные вещи так вежливо, что хочется поблагодарить и бросить в тебя чем-нибудь тяжёлым, — ответила Алиса. Она посмотрела на рукав и впервые увидела в нём не удобство, а маленькое бегство. — Впрочем, бросать в панель дорого, а бюджет департамента и так страдает от наших духовных поисков. Давай считать, что я приняла замечание к сведению.

Утром, стоя перед зеркалом в ванной комнате корпоративного общежития, Алиса вдруг сняла резинку с волос и позволила им упасть на плечи. Чёрные пряди закрыли часть лица, потом послушно легли на серый свитер, и в зеркале возникла женщина, которую она знала и одновременно давно не приглашала в собственную жизнь. Невысокая, почти хрупкая, с острыми ключицами, голубыми глазами и красотой, которую она годами считала административной помехой. Она смотрела на себя с подозрением, как на незнакомку из чужого отдела, и думала не об Игоре, не о ГИР, не о работе. Она думала о том, что прятаться тоже требует усилий, а их становилось меньше.

В тот день она пришла в департамент без привычного бесформенного свитера. Ничего вызывающего в её одежде не было: тёмно-синее платье простого кроя, плотные колготки, мягкий серый пиджак на размер свободнее, чем требовалось, волосы распущены, губы едва тронуты цветом. И всё же коридор заметил её. Не люди по отдельности, а именно коридор: задержанный взгляд ассистентки у стойки, сбившаяся фраза у младшего аналитика, Никитин короткий свист, тут же задавленный кашлем. Алиса почувствовала привычное желание развернуться и надеть обратно невидимость, но прошла дальше. Красота не обязана была извиняться перед её дипломами.

— Алиса Андреевна, — сказал Никита, догоняя её у кофейного автомата, — я сейчас скажу опасную вещь, но, как человек, который уже почти стал причиной корпоративного апокалипсиса, имею право на риск. Вы сегодня выглядите так, что у отдела математического моделирования может упасть производительность. Роман Львович, например, наверняка спишет это на шум в данных.

— Если производительность отдела зависит от моего платья, отдел давно пора закрыть, — ответила Алиса, выбирая кофе без сахара. Ей хотелось улыбнуться, и она позволила себе это, хотя Никита был последним человеком, которому стоило показывать смущение. — А вы, Никита Олегович, лучше занимайтесь сектором Эхо. Апокалипсис по вашей вине я ещё могу объяснить совету директоров, но апокалипсис из-за флирта в кофейной зоне будет выглядеть непрофессионально.

— Это был не флирт, а наблюдение, — возразил Никита и поднял руки, изображая капитуляцию. — Хотя, если честно, мне приятно видеть, что в нашем морге кто-то решил не сливаться со стенами. Тут все ходят с такими лицами, будто ГИР уже прочитал их мысли и выставил оценки. Знаете, иногда хочется, чтобы он прочитал что-нибудь хорошее. Например: «Никита, ты молодец, иди домой спать».