Страница 42 из 116
— Уж ежели вы так печётесь о здравии моём, — маркграфиня повернулась к нему спиной. — Рана на правой ноге, смотрите.
И Волков, не думая о всяком прочем и не стесняясь ничего, приподнял подол её платья и увидал, что нижняя рубаха во многих местах попачкана в бурый цвет. И чулок у госпожи тоже в потёках крови. Но крови, в общем-то, было не очень много. И он, приподнимая её одежды выше, дошёл до сгиба коленного, и там почти весь чулок был в крови засохшей, и подвязка, что держит чулок на ноге, тоже была в крови. Может, и не желал он того, может, даже и старался не смотреть на них, но генерал замечает, что ноги у принцессы стройны, длинны в меру и щиколотки у них тонки. А ещё они и сильны, икры так хороши, как будто это икры не благородной госпожи, а девки деревенской, что не привыкла к роскоши, что не изнежена, а наоборот, с детства пасёт гусей или ходит за телятами от рассвета и не присядет весь день. Или, может быть, их так выгодно подчёркивали шёлковые чулки.. Разобраться в этом он не успел, подол платья и нижней рубахи наконец поднялся кверху так высоко, что он нашёл рану.
Была она чуть выше чулка и подвязки и размером всего в фалангу пальца длиной, кровь на ней запеклась и стала черна. Она чуть припухла, но была, в общем-то, безопасна. И никакой тревоги больше в нем не вызывала.. А вот ложбинка под коленом, а дальше.. гладкое, чистое бедро молодой женщины, которое ведёт к.. О! Так оно и манило к себе его пальцы, словно говорило: ну, прикоснись, прикоснись, не бойся, попробуй, какая тут гладкая кожа.. Попробуй, какая шелковистая.. А если ещё и одежды поднять немного выше.. повыше.. самую малость.. совсем чуть-чуть приподнять выше её нижнюю, пахнущую телом молодой женщины рубаху.
И тут уже генерал взял себя в руки, словно испугался, и сразу опустил её одежды, одёрнул их, расправляя. Всё.
«Искушение.. Ох, как сильно оно! Как непросто видеть у молодой женщины то, чего видеть посторонним не должно!».
Принцесса повернулась к нему и спросила с эдакой издёвочкой:
— Ну, господин лекарь, что скажете?
— Всё в порядке, Ваше Высочество, рана суха, — ответил Волков спокойно и добавил негромко: — А ноги стройны и красивы.
Маркграфиня уселась на свою скамеечку и взяла чашу с вином; она смотрела на него почти с упрёком, но без злости, дескать: я так и знала.
Вернулись его люди снизу, принесли тряпьё с убитого; оно было перепачкано, но его хватало, чтобы нарезать полос под верёвки, и Кляйбер при помощи Хенрика принялся за дело.
Волков же сказал фон Готту, чтобы следил за двором и стенами замка, а сам спустился на второй этаж, подальше от жары, и там, поудобнее разложив свою стёганку, улёгся спать у стены рядом со своим доспехом, положив под голову кольчугу.
* * *
Уснул он сразу, да вот спал не крепко. Просыпался, открывал глаза, прислушивался к разговорам, что доносились из люка сверху. Всё боялся, что случится что-то. Но ничего не происходило, а голоса там, наверху, были спокойны. Оттого он и проспал почти до вечера, до самого того времени, когда дневная жара начинает отступать перед приближающимися мягкими, но ранними южными сумерками.
У него было плохое настроение. Хотелось пить, и есть тоже. А от сна в духоте башни он ещё и весь вымок. Теперь, после половины дня, проведённой в доспехах и в жаре, его кожа, да и волосы, были сальны, как у крестьянина. А его лицо покрывала двухдневная щетина.
«Это хорошо, что не поторопился и не стал днём облачаться в доспех, как было хотел! Теперь был бы ещё грязнее».
Признаться, он никогда не слыл грязнулей. Чистоплотность и аккуратность в одежде ему прививал первый его командир. Прививал как умел, оплеухами за грязные и липкие руки, которыми он брался за чистые листы отчётов или счетов, за чернильные пятна на одежде, за грязь в штабной палатке.
«Хорошо ещё, что под дождём проливным постоял, а то бы ещё и смердел немилосердно, после доспеха-то!».
Почему-то это сейчас его и вправду волновало. Казалось бы, сидя, по сути, в осаде, среди таких же немытых людей, уж больно надо ему быть чистым да лощёным. А вот и надо! Во-первых, вождь всегда должен внушать людям своим веру и надежду, а как же он будет то внушать, если он небрит и грязен, и платье его в расстройстве пребывает. То верный признак того, что сам он в своё дело не верит. Нет, должен командир под знаменем своим быть молодцом, в одеждах чистых или в латах, до блеска начищенных. А тут ещё, в его случае, была и вторая причина быть чистым и сияющим. И та причина с красивыми ногами сейчас разговаривала наверху с Хенриком, рассказывала ему что-то, не умолкая.
«Да уж.. Говорить она мастерица. Как по писаному читает! Умна, умна, что тут ещё сказать?».
Нет, не тем умом умна маркграфиня, каким славилась, к примеру, рыжеволосая госпожа Ланге, которой в домашних делах, в делах хозяйственных и денежных равных Волков не знал. Нет, принцесса была умна иначе.
«Видно, книг читала немало, видно, при отце или муже часто бывала и слыхала, как надобно говорить с людьми.. Слыхала и, не будь дура, запоминала. Научилась. Вон как рассказала про мытарства свои с колдунами. Даже фон Готт, на что уж презрительный человек ко всякой болтовне, ко всему, что не касается оружия и резни, и тот, рот разинув, слушал её длинный рассказ, терпел бабьи слёзы».
И вот к этой женщине ему предстояло подняться наверх в своей несвежей рубахе и с небритыми, как у старца или сарацина, щеками.