Страница 6 из 62
Глава 3 Накануне, или как получаются дети
Утренняя болезнь, отравление сивушными маслами, остаточная алкогольная интоксикация — можете называть это явление как угодно, название не изменит сути и тяжесть этой болезни. Простонародное же название этого явления — похмелье. Если вы пережили хоть одно похмелье, вы поймёте бедного старика Карло. Впрочем, не до конца, ибо тяжесть похмелья Карло Джеппетто носила характер лёгкого предсмертия.
Сильнейшие спазмы сосудов головного мозга развивались на фоне коронарной недостаточности средней тяжести, на фоне обострённого рвотного рефлекса и жесточайшего ослабления стула.
В общем, Карло страдал, а его почти лысая голова была пунцовой, а веки глаз, выражаясь языком поэтов, — ворота души, были ядовито-лиловыми. Дыхание тоже было ядовитым и настолько, что воздух, вырывавшийся из его отравленных лёгких, по убойной силе вряд ли уступал парам синильной кислоты.
Джеппетто открыл глаза и издал протяжный, трубный стон. Этот стон исходил из самого сердца и был пронизан неизъяснимым трагизмом. В пустой комнате стон прозвучал по-могильному глухо и по-могильному безнадёжно, ибо на него никто не откликнулся.
Карло несколько секунд лежал молча, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, и, когда их до конца ощутил, издал ещё более трагичный стон.
И, о, чудо! Рядом что-то хрюкнуло или всхрапнуло.
«Может, крыса» — тяжело, словно напильником по мозгам, в его голове шевельнулась мысль. И тут же другая, менее болезненная, озарила его: «Не-е, крысы не хрюкают, это что-то другое. Вот набраться бы сил и посмотреть».
Но где их набраться, сил-то нет, сердце и так стучит во всех частях тела, даже в пересохшем горле. И тогда Карло снова застонал, ибо это была единственная малоболезненная операция, на которую был способен его организм. Стон получился долгий, переливчатый, затухающий, как гудок уходящего вдаль паровоза. И очень одинокий какой-то, скорбный даже.
И не менее скорбный был ответ — тишина. Тишина висела в пыльной, провонявшей перегаром и чесноком, комнате.
«Чтобы вы все сдохли, как мне нужно выпить, — подумал Карло. — Вот так вот люди и умирают, а их потом ни одна зараза не хватится целую неделю, пока они не завоняют весь квартал и их не пожрут мухи. И ведь ни один крокодил не стукнет в дверь и не скажет: „Карло, а не надо ли тебе опохмелиться?“ Чтобы вы все сдохли, я вам всем припомню, вы ещё все спляшете у меня сиртаки на собственной селёзенке и прочих почках».
Он опять протяжно застонал и, к его удивлению и восторгу, что-то совсем рядом шевельнулось. Нет, это была не крыса, это шевельнулось так, что скрипнула ещё добротная кровать. И окрылённый надеждой Карло застонал что было сил, вложив в этот стон всю боль души, что накопилась у него за утро. И какова же была его радость, когда он услышал грубый, женский голос — музыку.
— Да что же вы, синьор Карло, ревёте, как стельная корова, всё утро. Что вы там себе думаете, что вы там Карузо какой-нибудь? Всю ночь с вами мучилась, да ещё и утром не даёте поспать. Спите вы уж что ли.
Эта речь показалась Карло спасительной песней, свежим ветром гор. «Всё не так уж плохо», — подумал Карло и прохрипел сдавленно:
— Надо выпить.
Фраза немым вопросом повисла в воздухе и осталась без ответа. Ещё бы, ведь в ней не было ни силы, ни энергии, а только вялое заискивание и просьба. Поняв свою ошибку, Карло отбросил трусливый тон просьб и уже прорычал, насколько мог рычать человек в его состоянии:
— Выпить дай!
— О, Господи, когда же вы нажрётесь, всю ночь жрали-жрали, жрали-жрали, а утром не успели глаза продрать, а уже снова жрать этот ром поганый. Спите уж что ли, а не то, не ровён час околеете, и лежи потом с вами, с мертвяком, как дура.
— А ты и есть дура! Выпить дай!
— Ой, да ну вас! — окончила разговор неизвестная дама и заскрипела кроватью, очевидно, поворачиваясь к Карло задом. — Спите уж что ли.
Но Джеппетто был не из тех, кто легко сдаётся. Собрав всю волю и наплевав на подкатывающую к горлу тошноту, он сжал кулак и что было сил ткнул им в сторону собеседницы. Ткнул и попал во что-то мягкое.
— Дай выпить, а то убью.
— Да что же это такое, всю ночь пил и дрался, а утром опять спозаранку за вчерашнее принялись. Ни стыда, ни совести у человека, — закудахтала дама, — да где я вам выпить возьму, если вы вчерась весь ром дожрали, что ничего не осталось. И дерётся же ещё, кобель старый, прямо мёдом не корми, дай ему кулаками людей с самого утра потыкать. Иначе, видно, ему и дня не будет.
— Выпить, — ответил Карло, чувствуя, что силы его на исходе.
— Вот раздирает его, окаянного. Нету, я вам итальянским языком говорю. Нету.
— Выпить, — не сдавался Джеппетто.
— Да чтоб вас геморроем раскорячило, — взвизгнула женщина и соскочила с кровати. Карло услышал, как её босые ноги шлёпают по грязному полу, а потом и увидел её. Это была шестнадцатилетняя толстуха, дочь мясника с соседней улицы, которую Карло спортил ещё два года назад, но имени которой сейчас вспомнить не мог.
Девка, не стесняясь наготы, шарила по комнате, но не очень-то спешила.
«Быстрее, дура, что же ты тянешь кота за известно что, — думал Карло, наблюдая за ней, — ну вот, корова, стала теперь в носу ковырять, стоит, дурища, выковыривает, а я помираю».
Но он мог только думать и смотреть, а вот что-нибудь сделать или хотя бы сказать не мог, сил просто не было.
А девка, наковырявшись в носу, вытерла палец о пышное бедро и продолжила поиски.
— Была же бутылка, — приговаривала она, — он же вчерась ею на меня замахивался. Может, там хоть что-то осталось. Ну и грязь тут у вас, синьор Карло, у нас в свинарнике чище, и крыса вон дохлая валяется с позапрошлой субботы.
«Да шевелись же ты, толстомясая, какая там ещё крыса, чтоб ты сама сдохла», — с тоской подумал Карло и вдруг услышал дивную музыку, музыку катящейся по полу бутылки.
— А, да вот же она, она под кроватью, — обнаружила ёмкость девица.
«Лишь бы не пустая, хоть чуть-чуть, хоть капельку», — с надеждой и замиранием сердца думал Джеппетто.
Ему повезло. В бутылке кое-что было. Содержимого было мало, но оно было. Этого бы хватило на то, чтобы поставить его на ноги.
— Давай! — прохрипел он, протягивая руку, откуда только силы взялись.
— Нате.