Страница 51 из 62
— Ух, ты! — восхитился Серджо. — Неужто нам?
— Купите себе колбасы или пирожков каких-нибудь.
— Мне ещё никогда денег не давали, — произнёс Фернандо и мечтательно закатил глаза в предвкушении колбасы, — и пирожков с мясом я никогда не ел. Мы с братаном на рынок ходим их нюхать, да нас полицейские шугают.
— Побежали-ка, брат, — сказал Серджо, — на рынок полакомимся.
— Побежали, — согласился младший.
— Эй, вы только не забудьте, — крикнул им вслед Пиноккио, — я вас в полдень жду у моря.
— Не извольте беспокоиться, синьор Барбандино, мы уж с утра там будем, не подведём, — и они убежали на рынок.
А Джульетта, видя такое дело, вцепилась в рукав мальчика и застонала:
— И что же вы, синьор, как вас там, Бандурино что ли, делаете? И зачем моим сынам неумным денег даёте, они же их в один присест прожрут, лучше бы мне дали, а я бы им применение нашла.
— Не сомневаюсь, — ответил Буратино, освобождая свой рукав.
— А я бедная, а полиция меня грабит и забулдыги долги не отдают, а сыновей-кровинушек кормить надо, а они, заразы, жрут, как лошади, сами видите. А денег у меня нету хлебушка им купить, — запричитала тётка Джульетта, не желая выпускать рукав, — вы уж, синьор Берладино, войдите в положение, раз такой богатый и знатный, дали бы бедной мамаше хоть бы десять сольдо на хлеб для деток. А то ведь помрут или рахит у них разовьётся.
— Денег не дам, — заявил Буратино довольно твёрдо и, наконец, оторвался от прилипчивой торговки, — а как помочь вашей бедности, подумаю.
— Подумает он, — тут же сменила тон Джульетта, — видала я таких думальщиков, и где они — нетути: кто помер, кто в тюрьме.
А Буратино тем временем пошёл к Джузеппе, а лёгкий ветерок доносил до него зычной голос тётки Джульетты:
— Подумает он, видите ли, дурень — думками богат, чурбан носатый, лучше б денег дал, а то понавыдумывают себе фамилий, что не выговоришь, а денег не дают.
Пиноккио без труда нашёл улицу Такелажников, и там ему сразу сказали, где живёт синьор Фальконе. Вернее, почти сразу.
— Синьор, а где здесь проживает некий гражданин Фальконе? — спросил Буратино старичка, что сидел и грелся на солнышке, рядом с симпатичным домиком.
— Эй, Марио, — звонко крикнул дедок вместо ответа, поднимая глаза к окну на втором этаже.
— Ну что вам, папа? — донеслось из открытого окна. — Что не сидится? Или вас опять в туалет вести, а то сидели бы спокойно, грелись.
— Марио, тут какая-то сволочь спрашивает этого скота Фальконе, — пояснил старичок.
— А палка при вас, папа? — спросил невидимый Марио.
— Кончено, при мне.
— Ну, так врежьте ему сами, папа, я всю ночь работал, могу я хоть днём поспать!
— Я и хочу ему врезать сам, но он больно далеко стоит, — продолжал орать дедок, — ты бы вышел, сынок, подвёл этого мерзавца поближе.
— Папа, я же час назад положил вам три камня рядом.
— Так молочник уже два раза проезжал на своём осле.
— Ну, так посидите хоть час спокойно, дайте мне поспать, — взмолился Марио.
Старичок тяжело вздохнул, озираясь вокруг, и потом обратился к Пиноккио:
— Мальчик, а не мог бы ты дать мне вон тот круглый булыжник?
— Мог, — сказал Буратино, — только вы сначала покажите мне дом Фальконе.
— Да вон он, третий дом по этой стороне, — сказал дедушка, — ну, давай сюда камушек.
Но Буратино не дал ему камушка, а пошёл к Фальконе, даже не слушая, что там звонко выкрикивает дедок. Вскоре мальчик подошёл к обшарпанному дому с хлипкой дощатой дверью и постучал в неё. Постучал и, вздрогнув, отскочил от двери, так как из-за неё донёсся душераздирающий истерический вопль:
— Отойди, убью, живым не дамся, где наша не пропадала.
— О, Господи, — перевёл дух Буратино, — Фальконе, что ты так орёшь, идиот? Напугал до смерти.
— Кто это? Ну-ка встань правее, я тебя не вижу, — донеслось из-за двери.
Буратино послушно встал правее и несколько секунд ждал, пока глаз Фальконе мигал из щели в двери.
— А-а, это ты, вестник смерти? — с пафосом спросил Джузеппе. — Уйди, а то у меня полено есть — убью.
— За что? — удивился Пиноккио.
— За то, — зло сказал Фальконе, — ты думаешь, я не знаю, что за мной следят?
— Кто? — опять удивился Пиноккио.
— А то ты не знаешь? Французский моряк, три дня назад как-то очень подозрительно спросил у меня закурить.
— И что же? — поинтересовался Буратино. — Чем всё закончилось?
— Я еле сбежал. А позавчера по нашей улице прошёл полицейский, всё вынюхивал да выглядывал.
— Так они же везде ходят, подумаешь, полицейский.
— Не подумаешь, а прошёл. Два года на нашей улице ни один полицейский не появлялся с тех самых пор, как Антонио Тато убил свою жену, а тут вдруг расходились туда-сюда. Или ты думаешь, я — дурак? Я вас насквозь вижу. Либо и тачку для меня уже приготовили?
— Нет, — сказал Буратино, — и не думали даже.
— А зачем тогда пришёл?
— Зарплату принёс.
— Врёшь.
— Не вру, — сказал Пиноккио и достал из кармана пятисольдовую монету, — вот.
— А зачем тогда полицейский ходил?
— Открывай, поговорим.
— Ладно, — сказал Джузеппе, открывая дверь и впуская мальчика, — но так и знай — у меня полено.
Буратино вошёл, протянул монету, а затем осмотрелся. Видок был в комнате так себе: кровати вообще нет, стол из бочки, стулья из ящиков, на полу матросский тюфяк и завершала интерьер самодельная печка-буржуйка.
— Версаль, — саркастически заметил Пиноккио.
— Чего? — не понял Джузеппе.
— Обстановочка, говорю, спартанская у тебя.
— Да ладно тебе. Ты лучше скажи, зачем тут полицейский шлялся?
— Простая формальность, проверочка.
— Ну и что решили?
— Решили взять тебя в штат, — не моргнув глазом, соврал Пиноккио.
— А не врёшь?
— Если б врал, денег бы не принёс.
— Ну и славно, — вздохнул Фальконе, — а то я тебя уже поленом хотел..
— Горячишься, а в нашем деле горячка вредна, — сказал Пиноккио, усаживаясь на ящик-стул.
Фальконе откинул полено и тоже сел. Сел и горестно обхватил голову руками:
— Несчастный я человек, горе ходячее, не везёт мне в жизни.
— Что случилось? — поинтересовался Буратино.
— Всю жизнь у меня так: то пить можно, да денег нету, а теперь и работа есть, и деньги, зато пить нельзя под страхом смертной казни. Ведь если выпью, то обязательно разболтаю про новую работу и повезут меня вскоре в тачке, расчленённого.
— А зачем тебе рассказывать о своей работе? — спросил Пиноккио.