Страница 16 из 62
«Какой весёлый человек», — подумал Пиноккио.
— Так-с, — произнёс околоточный, откладывая бумаги в сторону и вставая из-за стола, — и что мне с тобой делать?
— Не знаю, — признался мальчик. Он и вправду не знал, что этому усатому синьору с ним делать.
— Ладно, а какова твоя национальность?
— Не знаю, сударь.
— А вероисповедание, подлец?
— Не знаю, синьор околоточный.
— Понятно, — констатировал начальник, — нигилист и бродяга. Ни флага, так сказать, ни родины. А ну-ка быстро отвечать, без запинки. Гранатами и мандаринами на рынке торгуешь?
— Нет, сударь, никогда в жизни.
— Дынями, хурмой?
— Нет.
— И арбузами, конечно, нет?
— И арбузами не торгую, — признался мальчишка.
— Ясно, значит, вор.
— Нет, досточтимый синьор околоточный, ни разу в жизни я ничего не воровал. Клянусь вам честью.
— Отпирательства тебе не помогут, мне по твоему носу и так всё ясно. Нос, братец мой любезный, всё о тебе скажет. Это тебе не пальцы на ногах какие-нибудь. Нос, братец, это нос.
«Что же с моим носом такое, что я сразу кажусь ему вором?» — размышлял Пиноккио.
— Вот сейчас составим протокол, что ты у нас вор и отправим тебя в места не столь отдалённые. Пусть там с твоим носом специалисты разбираются. Там люди относительно носов грамотные. Как загонят тебе пару иголок под ногти — ещё как запоёшь и всё про свой нос расскажешь. А знаешь, какие там мастера своего дела, — околоточный даже покачал головой и уважительно поцокал языком, — виртуозы, поэты, можно сказать. Так, знаешь, отдубасят, что ты и помрёшь, а судмедэксперты ни одного синяка не обнаружат.
У Пиноккио даже голова от страха закружилась при мысли о так живописно описанных местах не столь отдалённых.
— Ну что, милостивый сударь, будем в молчанку играть или, может быть, признаетесь в своих мерзких злодеяниях? — продолжал околоточный, расхаживая вокруг побледневшего мальчика.
— Признаюсь, — выдавил из себя Пиноккио, пошатываясь от страха, — только вы мне напомните в каких, а то я сам не помню.
— Так-с, — произнёс околоточный, усаживаясь за стол и открывая книгу регистрации происшествий. — А не ты ли, подлец, украл две недели назад на улице Свинопасов простыню, две наволочки и женские нательные рейтузы розового цвета с верёвки во время сушки?
— Я, — признался Пиноккио.
— Эх, подлец, — гримаса отвращения легла на лицо околоточного, — как ты мог взять у женщины её, так сказать, самое сокровенное. У вас, у носатых, ничего святого. Ладно, продолжим: а не ты ли в порту оскорблял моряка негритянской национальности киданием в него камнями, чем причинил ему вред через выбивание переднего зуба и, обзывая его шоколадкой, допытывался, какой же у него зад, чёрный или нет, и требовал удостоверить это демонстрацией оного зада.
— Я, — признался Пиноккио.
— Чем же тебе арап не угодил? И зачем тебе в таком тонком возрасте негритянские зады? — мягко и даже по-отечески укорял околоточный мальчишку, — или ты, дурень носатый, не знаешь, что я на то тут и поставлен, чтобы никто не мог упражняться, подобно тебе, в расовой ненависти, национализме и всяческих там сегрегациях. Ишь, расист малолетний, поглядите на него, от горшка два вершка, а туда же — арапам зубы выбивать по расовым признакам. Ну ладно, это всё патетика, вернёмся к нашим баранам.
— К каким ещё баранам? — спросил Пиноккио, понимая, что дело его дрянь, если ко всему вышеизложенному будут прибавлены ещё и бараны. — К баранам я никогда никакого отношения не имел.
— Это метафора, — пояснил околоточный, — а не ты ли, негодяй, убил старуху-процентщицу, а? Старуха-то чем тебе помешала? Жила себе старушка, Божий, можно сказать, одуванчик, а ты её топором по жадной старушечьей башке! Стыдно-с, некрасиво даже.
— Ну, нет, — возмутился мальчик, — я старушек не бил, рейтузы — ладно, бес попутал, негра я тоже не со зла, а из озорства. А вот к старушке я никакого отношения не имею.
— Ишь, как заговорил, — усатый даже улыбнулся, — говоришь-то со знанием дела, ты случайно не судим?
— Нет, и старушку вы на меня не повесите.
— Про старушку я пошутил. Там остался топор, так он больше тебя будет. Я думаю, что это один заезжий студент. Ладно, перейдём к следующему делу. Так, что тут у нас? — околоточный опять склонился над книгой. — Это не то, это дурь какая-то. Ага, вот: а не ты ли, подлец, воруешь яйца и кур из курятника синьора Капоцио, прикидываясь хорьком? И не смей отпираться, я тебя насквозь вижу.
— Конечно, я, синьор околоточный, — согласился Пиноккио, и тут ему стало любопытно и он, не выдержав, спросил: — Синьор околоточный, а как это я прикидывался хорьком и как вы меня насквозь видите?
— Молчать, дурак, негодяй, ещё насмехается, подлец! Но, с другой стороны, я восхищаюсь твоей выдержкой и присутствием духа, даже когда речь идёт о каторжных работах.
— Ой, мамочки, — вырвалось у мальчика при упоминании о каторжных работах.
— Итак, оформим все твои признания протоколом, — околоточный с удовольствием потёр руки, — надеюсь, у нас всё будет хорошо.
— Оформим, — грустно произнёс Пиноккио и заплакал: ой, как ему не хотелось на каторжные работы. Конечно, он не знал, что это такое, но звучало это угрожающе.
— Ну, выше голову, прекрати рыдать, будь мужчиной: умел напакостить, умей и отвечать. Тем более что суд учтёт твоё чистосердечное признание и раскаяние, а также твой юный возраст. Дадут тебе год или два. И всё, считай, свободный человек.
— Я не хочу на каторжные работы, — хныкал мальчишка, — простите меня, дяденька околоточный.
— Ну что ты как баба, вытри сопли. Давай к делу. Так-с, полагаю, что прописки у тебя нет.
— Не знаю, — ревел Пиноккио.
— А имя-то у тебя есть?
— Есть.
— Ну и как оно звучит?
— Пиноккио.
— Ха-ха, — засмеялся околоточный, — хотел бы я взглянуть на того болвана, который дал тебе такое имя.
— Он — не болван, он — мой папа.
— Ладно-ладно, не обижайся. Я не хотел обидеть твоего отца, — околоточный не поленился встать, подойти и потрепать парня по вихрам. Он был очень доволен, что списал на этого болвана несколько глухих дел, и был даже ему признателен. А так как околоточный считал себя ещё и добряком, то собирался дать пацану ещё пару сольдо на дорожку в тюрьму. — Хорошо, вернёмся к делу, — продолжал он, садясь за стол. — Итак, как имя твоего отца?
— Карло Джеппетто, — всхлипнул Пиноккио.
— Как? — не сразу сообразил околоточный, и его душу посетило сомнение.
— Карло Джеппетто, — повторил парень.
— Это не тот ли Карло-шарманщик, что вечно пьян и всегда буйствует?