Страница 37 из 96
На полу волкодав подал признаки жизни: проскулил тонко, с хрипотцой, задвигал лапами, поднял забинтованную голову и, обессиленный, уронил ее. Чабан бросился к собаке — оглаживая, удерживал, чтобы не билась она; склонившись почти к уху собаки, Ташеев что-то быстро говорил по-казахски, умоляющие слова, казалось, дошли до Самолета — притих он, только по неподвижному телу пробегала судорога и в лад с ней вздрагивали лапы.
Ташеев выпрямился и встал лицом к лицу с Потаповым, от прежней его отрешенности не осталось и следа: махал руками, левая щека дергалась, полностью закрывая и без того узкую прорезь век, а на правой стороне застыл широко открытый яростный глаз.
— Буран долго будет, — прохрипел чабан, и Потапов отшатнулся от такой исступленности. — День будет, три будет, еще будет, дорогу занесет — куда поедешь? На месте мерзнуть будем? Самолет помирать будет? Нельзя в степи стоять, ехать надо!
— Мне что, — растерялся тракторист, — ехать, не ехать... Лишь бы не свалиться куда-нибудь, впереди ведь река, у нее возле Каменки берега крутые, если свалимся, то — в лепешку…
— Ну-у, так уж и в лепешку! — директор коротко хохотнул, в груди у него тяжко хлюпнуло и разразилось кашлем — долгим, с надрывом. Отдышавшись, он сказал примирительно: — Действительно, когда эта непогода кончится — неизвестно. Лучше ехать, авось наткнемся на жилье.
— Трактор — не лошадь, которая не заплутает в степи. Чуть рыскнул в сторону, чуть колдобинка подвернулась, враз собьешься с направления, — рассуждал Потапов. — А горючее сожжем? Вовсе закукарекаешь!
— Я тебе лошадью буду, хорошей лошадью буду! — разгорячился чабан. — Давай веревку, длинную надо!
— Это еще зачем? — удивился директор, а Потапов аж хмыкнул.
— На пояс привяжу веревку, другой конец в трактор на руку бери... Я — впереди, натянулась веревка — тормози трактор, дергается веревка — ехать можно!
— Ишь ты, толково придумал. Вроде бы должно получиться‚— сказал уважительно тракторист и выскочил в дверь, в снегопад, а Ташеев нахлобучил малахай, надел патронташ.
Вернулся Потапов с мотком, одним концом веревки он плотно перепоясал чабана, другой конец захлестнул петлей у себя на запястье. Оба спрыгнули вниз и исчезли за плотной колышущейся стеной снегопада.
Все произошло так стремительно, что ошеломленные путники едва успели сообразить, что к чему. Старик бочком вертанулся возле двери, может, тоже хотел спрыгнуть или иное пришло на ум, но он от восторга присел враскорячку, привычно шлепнул себя по ляжкам:
— Ах ты, мать честная, елки гороховые! Недалеко и до беды, степь... она с виду гладкая да безопасная. Без этого... снежища и то боязно идти, а тут валит и закруживает. Ясное дело — степь, с ней шутки и геройство не выказывай. Жене своей — сколько хошь выказывай...
Изливался бы старик еще долго, видно, обитала в нем потребность делиться теми мыслями и чувствами, что переполняли его непоседливое сердце и любопытную головушку, но тут дернулся домик на полозьях, и старик, едва не повалившись на печурку, поспешил на свое место.
Трактор двигался медленно, часто останавливался. От постоянных рывков путники чувствовали себя прескверно, однако никто не выразил неудовольствия, понимая, что им еще повезло — сидят в тепле. А вот Ташееву, идущему поводырем по степи, и трактористам в холодной кабине — довольно-таки несладко.
Снег шел и шел, словно прорвались хляби небесные. Скоро снежинки помельчали, падали уже не отвесно, а постепенно убыстряли полет — их путь искривлялся, закручивался в тугие широкие струи. Первый порыв ветра хлестанул по стене домика, и тот желчно скрипнул под ударом. Разом взорвалась шуршавшая белая тишина свистом, воем, глухим грозным гулом, и стремительные шлепки снежных зарядов содрогали еле передвигавшийся тракторный поезд.