Страница 3 из 100
Парочка зрителей кинулась за ним, но он быстро слинял. А судья только развёл руками, как бы говоря: «Ну, что, убедились? Слободские — сволота законченная, не зря я его выгнал».
Рокко стало немножко неловко за такого свидетеля. И виляя, как противно скалится адвокат, он заявил:
— Тогда обвинение приглашает другого свидетеля. Коломбо Пробка, войди и предстань перед судьёй.
Коломбо Пробка был невысоким, щуплым пареньком и лучшим игроком в пробки в округе. Он вышел немного вперёд, и судья обратился к нему:
— Итак, синьор Пробка, имеете ли вы что-нибудь сказать по этому делу?
— А тож, имею, конечно, — нехотя сказал парень.
— А что же имеете сказать?
— А что надо, то и скажу.
— Вот я тебе по уху сейчас волью разок, — пообещал судья, — ты чего тут надсмехаться вздумал? Надо говорить, что было, а не то, что надо, балда.
— Синьор судья, — начал адвокат, ехидно улыбаясь, — о чём вы вообще говорите с этим идиотом? Ведь у него на морде написано, что он скажет всё, что надо прокурору. Ему Рокко скажет сознаться в убийстве матери, он и сознается.
— Это ты загнул, — покачал головой Пробка, — нипочём не сознаюсь.
— А за что, любезный мой друг, — не отставал адвокат, — перед заседанием суда тебя прокурор за нос таскал? Поведай судье и публике.
— Да не таскал он, — насупился свидетель, — так, пару раз дёрнул чуть-чуть.
— А за что? — адвокат продолжал ехидно улыбаться, а Рокко раздражённо пыхтел, поглядывая на него.
— Да так, он меня кое о чём попросил, а я не хотел. Вот он и вцепился, как клещами.
— А о чём он тебя попросил? — продолжал цепляться Жмых.
— Я протестую, — возмутился Рокко Чеснок, — может, у нас с ним личные дела. Может, он мне четыре пробки лимонадные должен.
— Чушь, — перебил его адвокат, — не может быть такого, чтобы синьор Пробка задолжал кому-нибудь пробки. Он — лучший игрок в порту.
— Согласен, — согласился судья, — а ну-ка, Коломбо, говори, за что тебя Рокко за нос таскал?
— Да он говорит: «Будь свидетелем», а я говорю: «Не хочу, я лучше палачом». А он: «На палача за месяц вперёд люди записываются». А я ему: «Ну, тогда хоть подручным палача», а он меня за нос схватил и шипит: «Будь свидетелем, да будь свидетелем», вот я и согласился.
— Что и требовалось доказать, — победно сказал Жмых, — прошу, ваша честь, отвода свидетеля.
Рокко молча глядел на адвоката, то сжимая, то разжимая кулаки. Он даже не знал, кому он больше хотел врезать, то ли этому проныре-адвокату, то ли ослу-свидетелю. А публика приуныла — дело шло к оправдательному приговору. Только облезлый кот в банке продолжал орать с прежним упорством.
— Ладно, — принял трудное решение судья, — отвожу этого свидетеля. У обвинения есть еще свидетели?
— Нету, — буркнул Чеснок, — что же я их леплю что ли?
— Ну, тогда, — нехотя произнёс судья, — вина этой облезлой кошки не доказана, и я отпускаю обвиняемого.
Мальчишки недовольно загалдели, выражая негодование.
— Тихо вы, — рявкнул на них судья, — сами меня сегодня выбрали. Просили судить по-честному, что же теперь ревёте, как ослы какие-то.
— Это Рокко виноват, — заявил кто-то из пацанов.
— При чём здесь Рокко, — вступился другой, — у этого гада адвокат просто зверь. С таким адвокатом этот кот всех голубей в городе пожрать может безнаказанно.
— Да не адвокат это, — вставил третий, — это Пробка, дурень законченный. Зачем всё рассказал про нос свой бараний?
В эту решающую минуту, когда пара самых сердобольных пацанов готовы были выпустить кота из банки, встал прилично одетый мальчик в очках и произнёс:
— Прошу слова у суда.
— Что тебе, Сальваторе Швейман, надо? — спросил судья.
— Я хочу высказаться по существу дела.
— Ты что, Швейман, видел, как кот жрал птицу?
— Нет, этого я не видел, но моральный облик этого кота мне неприятен.
— Это ещё не повод, чтобы его прикончить, — сказал Жмых.
— Естественно, не повод, я вообще противник смертной казни. Но я хочу рассказать о том, что видел.
— Ладно, — согласился судья, — говори.
— В общем, этот кот — маньяк.
— Иди ты? — не поверили мальчишки. — Неужели?
— Да, маньяк. И садист, — настаивал Сальваторе. — Я сам видел, как он над кошками издевается.
— Это как же он над ними измывается? — не без ехидства полюбопытствовал Жмых.
— Да так. Однажды ночью кошки орали, а я заснуть не мог..
— Веская причина, Швейман, чтобы перевешать всех кошек, — съязвил Жмых.
— Так вот, они орали, а я пошел посмотреть, чего это они так орут. Выхожу на улицу и вижу..
— А ты очки-то нацепил? — не отставал от него адвокат. — А что ты без них увидеть мог?
Все засмеялись, а судья сказал:
— Ты, Жмых, поменьше языком трёкай, пусть человек расскажет, что видел.
— И вижу, — упрямо продолжал Сальваторе, не обращая внимания на адвоката, — как этот кот поймал молодую кошку, прыгнул на неё сзади и вцепился ей в спину когтями. Та, бедная, орёт, что есть силы, а этот гад не отпускает. Закогтился так, что за задние лапы не оттащить.
— Вот гад, — сказал кто-то из публики.
— Повесить его, — добавил другой.
— Как же мы его повесим, — раздражённо произнёс судья, если ни потерпевшей нету, ни даже её трупа.
— К чёрту эту юриспруденцию, — заявил Рокко, — есть же и гражданская позиция, в конце концов. Как мы будем жить в одном порту с такой заразой! — при этом он указал пальцем на кота.
— Точно! — заорали пацаны. — Мочить его, козла!
— Ну, раз так, — заявил судья, — то я снимаю с себя полномочия судьи и предлагаю решить судьбу этого облезлого садиста простым, гражданским голосованием.
— Ура! — заорали пацаны. — Да здравствует судья и голосование!
— Итак, господа, — взял слово Чеснок, — кто за то, чтобы повесить этого ублюдка?
— Почему вешать? — возмутились некоторые кровожадные. — Отрубить ему башку при помощи маневрового паровоза.
— Или утопить, — предложили другие.
— Синьоры, синьоры, — урезонивал их Чеснок, — что за варварство, что за дикость? Мы же цивилизованные люди, а вы собираетесь кота на рельсы бросать. А вдруг маневровый паровоз уже в депо ушёл, а обратно пойдёт только к вечеру. Это что же, мы его до ночи казнить будем? Что у нас других дел что ли нету?
— Ну, утопим тогда.
— Неинтересно.
— А может, спалим его на костре? — предложил веснушчатый малый.