Страница 47 из 79
Он вышел во двор, сомневаясь в своих силах. Ноги не слушались, спотыкались, но тревога не позволяла оставаться на месте. Он шел к степи неловкими, неосторожными шагами, запинаясь о зеленеющие верхушки кочек, натыкаясь на крапиву и надоедливый репейник. Не шел, а бежал, неспокойно плыл, будто оброненный в ручей сухой лист — ударяясь о края берега, задерживаясь у торчащих корней, чудом обходя острые каменные выступы. Дойдя до середины травного моря, он сел прямо на ставшую к вечеру прохладной почву. Уронил голову, закрыл лицо руками, впился пальцами в седые волосы, и… сутулые широкие мужские плечи редким подрагиванием выдавали слабость и последнюю побежденную крупицу колючей стойкости, все это время маскирующейся под личиной недовольства и недоброжелательности.
Леонид Маркович думал о том, что в жизни его слишком много несправедливости и горя и что плакал он в последний раз, когда Зоя оставила его: нет, не во время траурных приготовлений и даже не на кладбище. Соседи тогда, провожая взглядом его поникшую фигуру, наверное, судачили, что он бесчувственный и каменный, раз так спокойно перенес утрату. Но это спокойствие рассыпалось, стоило ему оказаться в пустоте и тишине собственной квартиры, где до того долгие годы все оживало, дышало, пело, имело смысл только потому, что она была с ним.
Одиночество, в котором ты остался вдруг, будто кривое зеркало: с издевкой смотрит, уверяя, что реальность такова и неизменна. Хотя ты-то знаешь, что рядом опустевшее место, что ладонь больше не сжимает руку покинувшего тебя. Ты будто стоишь перед открытой дверью, ждешь, что сейчас кто-то войдет из темноты, но фонарь над крыльцом не загорается, пустота и тишина остаются на своих местах, а сам ты не решаешься сделать шаг, потому что поверить и принять обстоятельства больнее.
Леонид Маркович откинулся на спину, и ничего не было вокруг, кроме перешептывающихся колосьев, стрекота насекомых, жалобной и однообразной песни кукушки, тотчас подхваченной и передразненной сорокой, и провисшего серого неба, которое становилось пурпурным и мрачным по краям, вбирая в себя вечерние пасмурные краски сумерек.