Страница 34 из 79
Агата хотела подытожить разговор и переспросить, спасли бы его жену, если бы он не перепутал и не свел сердечные симптомы к глупости о застрявшей в горле горошине? Скорая бы успела вовремя, если бы он не тратил время на неловкое и бесполезное оказание первой помощи, а сразу помчался к телефону? Или нет? Она оставила вопросы при себе. Впрочем, Агата понимала, что и Леонид Маркович все это время тоже держал их за пазухой, но боялся на них посмотреть.
— Значит, все было предрешено, и, будь то другой салат, вы бы все равно ничего не смогли сделать, — она положила ладонь на его плечо и заботливо заглянула в лицо.
— Пожалуй, ты права, — он облегченно выдохнул, удивляясь, что позволил постороннему вторгнуться в его тайну и не отверг слова утешения.
Леонид Маркович вымученно улыбнулся, больше из вежливости и правильности, чем от истинных чувств. Неловко повертелся на стуле, будто оглядывая порядок комнаты, и, взглядом и жестом утвердив, что вокруг все убрано, встал с места.
Домой он снова возвращался в смятенных и растрепанных чувствах. Мысли беспорядочно метались, задевали за больное, навязчиво и беспричинно грызли укором: непозволительно делиться с посторонними личным — опрометчиво, напрасно. Но ядовитые фразы тут же ударялись о каменную стену, рассыпались и гибли в другой пучине — уверенной, ровной, спокойной, от шепота которой у него будто расправлялись плечи, спадала с них тяжелая ноша, и он мог ступать в любом направлении, не заботясь об ответственности перед грузом гнетущих дум.
Дома все переменилось, стерлось мгновенно, перечеркнулось проделками беспризорного пушистика. Кот в который раз напроказничал и скрылся в саду. Леонид Маркович схватил тапочку, метнулся к окну, будто разглядел Франческо среди веток цветущей спиреи. Кустарник неестественно закачал сердцевиной, воздушные соцветия нервно закивали пушистыми шапками и замерли. Леонид Маркович сердито погрозил в неизвестность и выпалил: «Вот я тебя! Только вернешься! Паршивец эдакий!»
Но что толку, кот назло или по воле игривого нрава испортил кружевную занавеску в спальне, оставив на тонком полотне затяжки и мелкие дырки. Занавеска поднималась и плавно ложилась к окну, развеваемая нежными струйками вечернего сквозняка, но теперь без былого изящества. Скромная красота ее ткани, увенчанная кошачьими проделками, и вовсе делала из нее унылую, негодную к уюту тряпку.
На полу у кровати валялись мелкие стекла. Леонид Маркович нарочно оставлял на тумбе стакан с водой, чтобы не вставать лишний раз ночью, и теперь забытое им представилось пакостнику потехой с последствиями.
— Издевается надо мной, — ворчал Леонид Маркович, краснея от злости.
Он сгреб платком стекло и аккуратно извлек из воды фотокарточку с Зоей. Изображение, пролежав во влаге, помутнело и теперь расползалось в руках, как песочная фигурка на речном берегу, с излишком смоченная волной.
Леонид Маркович бережно положил еле живую фотографию на окно, чтобы просушить. Оглядел комнату в поисках незамеченных разрушений и, присев на край кровати, подумал, что больше не позволит коту оставаться в доме одному и творить что вздумается.