Страница 19 из 79
Гера был прав. Леонид Маркович, вопреки этой правде, оставался при своем мнении, и странное скребущее чувство после разговора разрасталось в груди и никак не утихало.
Леонид Маркович решил пройтись. В конце концов, уже вторую неделю он проводил в стенах деревянной крепости, не покидая даже двор. Все это время он боролся с пятнистым пакостником и его неиссякаемыми идеями забегов; лежал на тахте, вздыхая, обдумывая, что настанет день, когда найдутся силы очистить комнаты от хлама, накопленного прежними хозяевами; поедал однообразные съестные заказы и бесконечно ворчал — то запинаясь о расставленные повсюду книги, то прогоняя кота, силясь напугать его колокольчиком и преподать урок. Мысли и дела кружились по спирали то вверх, то вниз — бесконечным водоворотом, но не становились рутиной. Дом и окружающий его пышный зеленый пейзаж творили что-то мистическое со временем — его движение и ход отделялись от сознания и ощущения, перечеркивали формулы календарей и сезонов. День просто существовал, и все, что происходило или было прожито ранее, выглядело новым, забирало его полностью, без намека, что «вчера» повторилось уже сотни раз.
Прогулка после долгого уединения показалась Леониду Марковичу неприятной, сковывающей пространство до тошноты. Да, в крошечном селении не было шального потока машин, как в городе, а если кто и проезжал мимо, то какой-нибудь мальчишка на велосипеде, от которого шума и пыли было больше, чем опасности. В городе, даже среди тысяч идущих мимо людей, Леонид Маркович чувствовал себя абсолютным невидимкой: мог двигаться в любом направлении, проворачивать в голове любую закравшуюся мысль и не обращать ни на кого внимания. А здесь он чувствовал себя по-другому: будто его прозрачность обретала оттенки, чтобы привлечь внимание окружающих. Широкие дворы и их низенькие трухлявые заборчики с корявыми калитками, казалось, наблюдали за ним. Он пытался смотреть под ноги, будто его интерес провалился в облачка черноземной пыли, выбиваемой стоптанными на заднике подошвами, и делал вид, что разглядывает, выбирает дорожку поровнее и обходит кручинистые бока сельской тропки, сроду не знавшей асфальта, — но все равно чувствовал любопытные взгляды местных жителей. А потому притворялся задумчивым и невнимательным. Но это его не спасало. Обнаружив Леонида Марковича за прогулкой, сельчане спешили к калитке или, копошась в богатых пушистой зеленью грядках, разгибали спины, поднимали головы, делая вид, что просто переводят дух и отмахиваются платком от назойливой мошкары. Все они наблюдали за новым жителем, и почему-то Леониду Марковичу было от этого не по себе. Он уже не мог бесцельно идти — будто в селах и деревнях люди обязаны ходить лишь по делу, не теряя зря времени. Он не мог думать о чем-то, потому что задевающие его взгляды колкой своей немотой касались плеча, цеплялись за ворот рубахи, тянули, стыдили, мол, обернись, поприветствуй, кивни — в селе все друг друга знают, а ты идешь как чужак, ни ответа, ни привета не отвесишь, нехорошо, не по-людски это.
Леонид Маркович трижды пожалел о своей вылазке. Да и улица сегодня казалась длинной, будто нарочно шла вперед, ни разу не вильнув, протягивала пыльный хребет, точно растянувшаяся донельзя гармошка. Он думал, что если сейчас возьмет и просто повернет назад, то это будет выглядеть странно и подозрительно. Как бы не решили, что у него болезнь Альцгеймера или что-то в этом роде.
Леонид Маркович прошел еще немного и облегченно осознал: вереница домов подходит к концу. Растерянность и волнение потихоньку схлынули. Скоро он выйдет на дорогу, которая разделяет село и поле. Получается, если повернуть направо, обогнув крайний двор, и развернуться, то можно заново обойти дома в обратном порядке и очутиться дома — путь по кругу, замечательно. С левой стороны виднелись какие-то новые строения, а чуть дальше — хоровод из стареньких понурых избушек. Такая же история с тропинкой. Надо было поскорее решить, в какую сторону поворачивать. Леонид Маркович приготовился выбрать правую тропу, но, обогнув крайний дом, нос к носу столкнулся с неопрятным стариком.
Старик был босым и растрепанным. Одежда напоминала лохмотья. Нестриженые волосы торчали вздыбившимися клоками, а взгляд был потерянный и пустой. Он, будто одичавший и больной, бросился на Леонида Марковича, вскидывая руки, и попытался схватить его в объятия, трубно крича:
— Лука! Лука! Лукаша!
Его иссохшие, потрескавшиеся губы съезжались в узкую трубочку на первом слоге и раскрывались точно рыбья пасть на последнем.
— Лука! Лука!..
Леонид Маркович выставил ладони перед собой в попытке защититься, отталкивая неприятного собеседника. Ответить он не успел.
— Опять ты шалишь, дед Ибрагим. А ну-ка, домой пошли. Тебе матушка с утра такой суп из щавеля сварганила, на косточке, наваристый, вдобавок яиц покрошила, а ты шастать по селу умчался. Все неймется тебе…
Выбежавший из ниоткуда Гера схватил старика и поворотил в дом. Тот зашагал упрямыми и маленькими шажочками, точно расшалившийся ребятенок в баловстве, затряс головой и странно заулыбался, хотя взгляд его оставался неподвижным и туманным.
— Лука, Лука, — повторял он растерянно, то оборачиваясь, то поднимая взгляд на Геру. — Лукаша, Лука…
— Лука к тебе позже зайдет. Кончай, дед, идем, ну давай, давай, топай.
— А ты его видел? — Старик сопротивлялся, но Гера отчаянно тащил его под локоть, аккуратно подталкивая вперед.
— Видел, видел! Все с ним в порядке, не волнуйся, иди домой. Он позже подойдет…
— Лука…
Леонид Маркович присел на лавку у забора, чтобы перевести дух. Отгоняя мошкару и прислушиваясь к стихающим голосам, он продолжал надеяться, что Гера вернется, объяснит ему странную встречу и проводит назад. Леонид Маркович опустил голову и смотрел на белые и коричневые камешки, застрявшие в уплотнившейся почве, разглядывал муравьев, которые атаковали деревянный кровоточащий смолой край лавки, прислушивался к постепенно стихающему зову и возвратившейся сельской тишине. Но наступившее затишье уже не было прежним. Оно выворачивало душу, корило и царапалось изнутри, точно запертый в клетке собственной совести зверек. Это затишье, которое наступает, когда не знаешь, чем помочь. Не знаешь и даже не пытаешься. Отводишь глаза, как минуту назад сам Леонид Маркович, пытаясь оправдаться перед собой, что Гера, в отличие от него, знает, что предпринять, и лучше не соваться не в свое дело.