Чугунные крылья Икара

— Ох-ох, чудеса, да и только. А чего ты спросить-то хотел?

— Ну, в общем, когда я её целовал, я её сильно обнимал. Всю! Ну, ты понимаешь.

— Да ты развратник, — сказал Крючок. — Ну, и что дальше?

— А она даже не отстранилась.

— Какая распущенность. А от меня тебе чего надо?

— Ну вот, когда я её к себе прижимал, я её за грудь трогал.

— Не, — Лука покачал головой, — ты не просто развратник, ты извращенец. Где же это видано, чтобы девок за сиськи лапать? Разве они у них для этого?

— И вот что я хотел узнать, — не обращая внимания на сарказм приятеля, продолжал Пиноккио. — Надо мне было под лифчик лезть или не надо?

— Не форсируй, — сказал умное слово Лука, — никуда этот лифчик от тебя не денется.

— Как же не форсировать, если очень хочется?

— Тогда лезь, раз очень хочется.

— Так она девка с характером, я боюсь. Может взбрыкнуть, а может и по мордам врезать.

— А ты её в губы целовал?

— Я же тебе сказал, что в губы.

— Ну, если в губы, то за морду свою можешь не волноваться, да и взбрыкивать не будет. Не пустит просто под лифчик и всё.

— Я тоже так подумал, — задумчиво произнёс Буратино. — Значит, надо было лезть. Но всё равно боязно.

— А ты её за зад трогал?

— Да! Лука, я тебе скажу, это что-то! У неё что грудь, что зад, всё просто каменное!

— В каком смысле? — удивился Крючок.

— Всё твёрдое, налитое и..

— А-а, понял, — догадался Крючок, — я тоже не люблю дряблых. А ты её за зад брал к талии ближе или к ноге?

— К ноге. За самый низ зада.

— Ну, тогда смело мог лезть в лифчик. Я тебе скажу, брат, одно. Если баба дала лапать себя за зад, всё — испеклась котлета, значит, её можно лапать везде. И не только лапать.

— В каком смысле «не только лапать»? — в волнении спросил Пиноккио.

— В том самом. Правда, если она ещё девка, то тут вопрос ещё неясный.

А если уже пробовала это дело, то всё — за зад и на кушетку.

— Что же мне делать? Что же мне делать? — лихорадочно забормотал Буратино. Вскочил и заходил по сарайчику. — Даже не верится, что это происходит со мной. Неужто я вскоре ею овладею!

— Я бы на твоём месте так сильно не мечтал, — отрезвил его Крючок.

— Это почему? Я тебя что-то не понимаю. То ты говоришь «на кушетку», то «не мечтай».

— Так я тебе про нормальных девок говорю. А твоя, вон она какая фифа.

Ты к ней под юбку, а она тебя в церковь потащит. И ведь пойдёшь.

— А что мне церкви бояться, я что чёрт, что ли? — удивился Буратино.

— Так тебя не просто в церковь потащит иконы глазеть, а венчаться, — со знанием дела сказал Лука. — А это тебе не хухры-мухры, не поцелуи- зажималочки, с церковью, брат, не шутят.

— Ну, и поеду, — с лёгкостью сказал Буратино.

— О-о, братан, да ты окончательно прокис, — озабоченно произнёс Крючок, — ты совсем, что ли, головой обмяк?

— Лука, ты не понимаешь, что это за девушка!

— Да обыкновенная девка. Ну, смазливая больше, чем другие, ну, сиськи у неё есть. Так у них у всех есть сиськи, кого ни возьми.

— Ты болван, — обиделся Пиноккио за Рафаэллу, — и в женщинах ни черта не смыслишь.

— Оно, конечно, может, и так. Только вот разбудил ты не Чеснока и не Гопака, а меня, несмышлёного в бабах.

— Ну ладно, беру свои слова обратно. По бабам ты, конечно, спец. Но это в том случае, если дело не касается приличных девушек. Ну раз ты спец, объясни, почему мне нельзя жениться на Рафаэлле?

— А твоя Рафаэлка тут ни при чём. Я вообще против женитьбы. Я вот как считаю: пока мужику тридцатник не стукнул, ему жениться не надобно. Потому как он есть полный дурак в смысле жизни. А так как он дурак, то бабу правильно воспитать не сможет и будет всю оставшуюся жизнь с ней корячиться. Да и бабу надо брать лет на десять моложе, а иначе что?

— Что?

— А иначе брехня и склока на всю жизнь. Вот ты с Рафаэлкой либо ровесники?

— Ну да.

— Вот то-то и оно, что «да».

— Да нет, Лука, она не такая, она не как все.

— Вот то-то и оно, что не такая, а с гонором. И будешь с ней горе мыкать да лаптем щи хлебать.

— Лука, она очень умная и очень хорошая, — продолжал Пиноккио.

— Оно и видно, что не дура, вона какого кавалера себе цапанула. А насчёт хорошести, так я тебе одно скажу. До свадьбы они все просто золото, а после — сажа чёрная.

— Так что же мне, не встречаться с ней, что ли? — спросил Пиноккио.

— Как же не встречаться, тебя теперь тремя цепями не удержишь, всё равно к ней сорвёшься. Раз уж мужик от бабы башкой обмяк, считай всё, пока не охолонет сам, к нему можно с советами даже и не соваться, ему твои советы, что вороне дым: звон один, а толку нету. Это как хворь, токмо доктора её не лечат, сама проходит.

— Значит, хворый я, по-твоему? — спросил Пиноккио явно недовольный.

— А чего ты злишься, эта хворь мало кого минует. Вот куда уж Рокко какой крутой мужик, а и этот к проститутке присох, все деньги уже к ней сносил.

— А ты? — поинтересовался Пиноккио.

— А что я? Я что, не из мяса, что ли? И со мной хворь была такая в молодости. — Лука замолчал, вспоминая. — Молодой был да дурной! Ну ни грамма ума. Ведь человека хотел зарезать и сам убиться. А сколько я подарков этой стерве перетаскал? Пропасть, каждый день то арбуз, то дыню, то ещё какой гостинец. Эх-ха..

— Ну, и чем кончилось?

— Тот хлопец, что её у меня увёл, бедолага, двадцать лет каторги получил за убийство. Так-то. — Лука замолчал, задумавшись.

— А как всё было?

— Он её, эту стерву, порешил и моряка заграничного, с которым она любовничала. Моряка-то жалко, погиб человек ни за понюшку табаку. Застал их тот хлопец за делом, хвать за швайку — и готовы два трупца. А всё из-за того, что эта курва на передок дюже слабая была. Вроде уж и замужняя была баба, могла бы и остепениться. А всё равно, кому-нибудь да даст. Красивая была. — Лука вздохнул. — Так что и я пострадал размягчением головы. Теперь-то вспоминать стыдно. А тогда, что ты!.. До крови! И у тебя это пройдёт. Как трезво на себя глянешь, так дурнем обзывать будешь.

— Знаешь, Лука, — после долгой паузы произнёс Буратино, — а давай девок, что ли, найдём?

— Сейчас, что ли?

— Ну да. Эту.. как её, Элизку или Луизку. Или не поедут они ночью?

— Ну да, не поедут. Только поманим, на крыльях полетят. Да ведь только ночь на дворе, может, до завтра подождём?

— Не могу, — сказал Буратино, — любовь распирает.